Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

ВЫСОЦКИЙ



ВЫСОЦКИЙ

Владимир Высоцкий и Геннадий Ялович исполняют этюд «Беспризорник» в школе-студии МХАТ. 30 мая 1957 года.


На рубеже 50-60 годов в каждом клубе были свои драмкружки. До всякого театра, до фильмов, до известности, будучи студентами Школы-студии МХАТ Ялович с Высоцким подрабатывали руководителями театральных кружков в клубах. Иду, помню, по улице Дзержинского, у клуба милиции, дом номер 13, вижу объявление о приёме в театральную студию, захожу и прямо попадаю к Высоцкому с Яловичем, имена которых тогда мне ничего не говорили, ну, читай, говорят они, читаю про первопечатника Фёдорова, своё стихотворение, ну они меня сразу и приняли. Записался тогда в студию и симпатичный толстячок Саша Чутко.
Высоцкий категорически запрещал нам называть его на «вы», только на «ты» и по имени. Говорил, не в этом дело. Мы поначалу не знали, что он поэт, сочинитель, что автор потрясающих, энергичных, странных и сумасшедших, ярких, резких и агрессивных сочинений. Однажды он одну песню нам спел, потом ещё и ещё. Да, это блатные песни, мода на которые тогда была ошеломляющей. «В меня влюблялася вся улица и весь Савёловский вокзал…», «Я здоров, чего скрывать, я пятаки могу ломать, а недавно головой быка убил...», «Ты уехала на короткий срок, снова свидеться нам не дай бог, а меня в товарный и на восток, и на прииски в Бодайбо...», «Зека Васильев и Петров зека… и вот - по тундре мы, как сиротиночки, - не по дороге все, а по тропиночке. куда мы шли - в Москву или в Монголию, - он знать не знал, паскуда, я - тем более...», «Что же ты, зараза, бровь себе подбрила, ну для чего надела, падла, синий свой берет, и куда ты, стерва, лыжи навострила - от меня не скроешь ты в наш клуб второй билет!..»
Высоцкий пел абсолютно в духе лагерной послесталинщины блатным голосом. Однажды на втором курсе их педагог Андрей Донатович Синявский (он же Абрам Терц) и его жена Мария Розанова пригласили почти весь курс к себе домой, после застолья пошли в какой-то подвал вместе с Яловичем и Высоцким, и те пели им песни, а хозяева записывали на магнитофон.



Юрий КУВАЛДИН

НА СВОЁМ ПУТИ

У меня свой путь, твердил он постоянно, и в поведении не отступал от культуры норм приличных людей, которым, разумеется, себя не противопоставлял, добился некоторого положения, а незадолго до шестидесятилетия стал главным инженером родного завода, многое, конечно, он повидал на своем пути, но вот однажды получил письмо от брата из Америки, куда тот уехал из-за своей жены, балерины, оставшейся там после гастролей, и письмо это отражало почти тот же путь, что и у него, стал тоже главным инженером в своей корпорации, остальное, как говорится, детали, и вроде бы пути разные, но вовсе не так, лишь в поверхностном смысле, месяцем позже брат умер, да и он сам принадлежал к когорте смертных, которые бесследно исчезают с лица земли, поскольку не перевёл свою жизнь в серьёзный художественный текст, что проделал друживший с братом Бродский, о котором он в том письме упоминал.

Юрий КУВАЛДИН

НЕПРИВЫЧНО, НО С ДОПОЛНЕНИЕМ

Человек стремится казаться не тем, каков он есть, а каким-то в себе придуманным, привлекательным, улучшенным, и постоянно к месту и не к месту подчёркивает свои положительные качества, хотя внутри себя, да и, скажем честно, в семье и с родственниками,  является совершенно другим, порой, нетерпимым, резким, не терпящим замечаний, ведь всемогущая природа в лице Всевышнего не дремлет, и зверёныш по происхождению борется с приобретённой человечностью, и другим эти свойства в полную меру дадены, изменения непривычно против воли расстраивают, одним словом пред нами, по меткому выражению прекрасной писательницы Маргариты Прошиной, «костюмированный зоопарк», углубляющему формулу Шекспира: «вся жизнь театр, и все мы в нём актёры», партитура роли дана раз и навсегда, умственные возможности вариантов к стремлению быть самим собой вызывают лишь излишнюю холодность.

Юрий КУВАЛДИН

Монолог Жака из комедии Вильяма Шекспира «Как вам это понравится»:

Весь мир - театр.
В нём женщины, мужчины - все актеры.
У них свои есть выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль.
Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,
Ревущий громко на руках у мамки...
Потом плаксивый школьник с книжкой сумкой,
С лицом румяным, нехотя, улиткой
Ползущий в школу. А затем любовник,
Вздыхающий, как печь, с балладой грустной
В честь брови милой. А затем солдат,
Чья речь всегда проклятьями полна,
Обросший бородой, как леопард,
Ревнивый к чести, забияка в ссоре,
Готовый славу бренную искать
Хоть в пушечном жерле. Затем судья
С брюшком округлым, где каплун запрятан,
Со строгим взором, стриженой бородкой,
Шаблонных правил и сентенций кладезь, -
Так он играет роль. Шестой же возраст -
Уж это будет тощий Панталоне,
В очках, в туфлях, у пояса -  кошель,
В штанах, что с юности берег, широких
Для ног иссохших; мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит, как флейта... А последний акт,
Конец всей этой странной, сложной пьесы -
Второе детство, полузабытье:
Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.


All the world’s a stage,
And all the men and women merely players:
They have their exits and their entrances;
And one man in his time plays many parts,
His acts being seven ages. At first the infant,
Mewling and puking in the nurse’s arms.
And then the whining school-boy, with his satchel,
And shining morning face, creeping like snail
Unwillingly to school. And then the lover,
Sighing like furnace, with a woful ballad
Made to his mistress’ eyebrow. Then a soldier,
Full of strange oaths, and bearded like the pard,
Jealous in honour, sudden and quick in quarrel,
Seeking the bobble reputation.

Even in the cannon’s mouth. And then the justice,
In fair round belly with good capon lin’d,
With eyes severe, and beard of formal cut,
Full of wise saws and modern instances;
And so he plays his part. The sixth age shifts
Into the lean and slipper’d pantaloon
With spectacles on nose well and pouch on side,
His youthful hose well sav’d a world too wide
For his shrunk shank; and his big manly voice,
Turning again toward childish treble, pipes
And whistles in his sound. Last scene of all,
That ends his strange eventful history,
In second childishness and mere oblivion
Sans teeth, sans eyes, sans taste, sans everything.


Перевод Татьяны Щепкиной-Куперник (1952).


Причём, слово «театр» (theatre) в оригинале не используется, там - «сцена» (stage). Впервые слово «театр» в этой фразе появляется у русского переводчика. Лаконичную форму «весь мир - театр, и все мы в нём актёры» можно отсчитывать с 1867 года, когда перевод пьесы «Как вам это понравится» был выполнен Петром Вейнбергом и было зафиксировано применение словосочетания: «мир - театр» в одном предложении.


Или, перевод Вильгельма Левика, моего старшего товарища - Ю.К.):

Весь мир - театр, а люди - все актеры.
У каждого свой выход и уход.
И каждый акт - иная роль, а в жизни
Всего семь актов.
(Источник: Вильгельм Левик. Избранные переводы в двух томах. Т. II. М., "Художественная литература", 1977).


Первоисточником вдохновения Шекспира был древнеримский писатель Петроний (Гай Петроний, ? - 66). Его строка на латинском языке "Mundus universus exercet histrionam" (Весь мир занимается лицедейством) украшала фронтон шекспировского театра «Глобус».

ИГРЫ

Сцены из спектаклей жизни современников протекают на глазах за прозрачными бетонными стенами многоэтажек, иными словами, как бы ни прятались актёры от зрителей, вся их подноготная ясна как белый день, довелось и вам наблюдать картины, сокрытые от глаз себе подобных, для разговора игры очень полезны, и каждый предпочитал потолковать по душам об этом, ведь в любой среде происходит одно и то же., правда, на разных культурных этажах и с разной умственной оценкой, но одно и то же, прочий материал упоминается, но лишь в контексте личных взаимоотношений, долгое время играли с закрытыми глазами, была некая усредненность взгляда, но в конечном счете все из роддома попадали на кладбище, когда, казалось бы, было нарушено равновесие игры, но это была сущая близорукость от усталости, поскольку постоянно новенькие существа выскакивали на сцену с незамысловатым сюжетом, ох, как говорит Мандельштам, «Когда бы грек увидел наши игры…».

Юрий КУВАЛДИН

«ЗОЛОТАЯ МАСКА» «ПИНОККИО» ПЬЕСА АНДРЕЯ ВИШНЕВСКОГО



«ЗОЛОТАЯ МАСКА» «ПИНОККИО» ПЬЕСА АНДРЕЯ ВИШНЕВСКОГО
На снимке: Борис Юхананов и Андрей Вишневский.

Андрей Вишневский может появляться отныне в Золотой маске, без кавычек, хотя в кавычках он удостоен (прямо сейчас, в апреле 2021 года) этой сильной театральной награды за свою пьесу «Пиноккио», поставленную  в театре на Тверской, бывшем театра имени К.С.Станиславского, ныне Электротеатре. Андрей Вишневский писатель запредельного проникновения в подводную часть языка, в коей и я плаваю, как рыба в воде. Андрей Вишневский стилистически и лексически вписывается литературу полнейшего откровения.

Юрий КУВАЛДИН

22 апреля в концертном зале «Зарядье» состоялась церемония вручения Российской Национальной театральной Премии «Золотая Маска». Впервые с 2019 года церемония награждения прошла в очном формате. Объявление лауреатов завершило конкурсную программу XXVI фестиваля.
Лучший спектакль в драме, малая форма
«Пиноккио. Театр». Электротеатр Станиславский, Москва

«Пиноккио» - очень важный для меня спектакль. Связано это с тем, в первую очередь, что я представляю нового неизвестного драматурга, личность, Андрея Вишневского. Я считаю его первым подлинно новопроцессуальным драматургом, создающим развивающиеся миры и тексты. В этом суть его замечательной, на мой взгляд, драматургии, совершенно неожиданной и очень отличающейся от других современных текстов. При этом я не делаю никаких толерантных жестов по отношению к пьесе, а создаю подлинный вариант театра. Андрей как драматург участвовал практически во всех репетициях.
«Пиноккио» - это спектакль, у которого есть черты метаоперы. Жанр спектакля – мистерия. В каком-то смысле «Пиноккио» продолжает важную для Электротеатра «сказочную линию», которую мы начали спектаклем «Синяя птица».


Борис Юхананов, художественный руководитель Электротеатра.

18 АПРЕЛЯ РОДИЛАСЬ ЛАНА ГАРОН ЮБИЛЕЙ



18 АПРЕЛЯ РОДИЛАСЬ ЛАНА ГАРОН ЮБИЛЕЙ


Если говорить о литературном мастерстве Ланы Гарон, то прежде всего нужно вспомнить о театре и о драматурге Александре Володине, о котором Лана Гарон всегда говорит с восхищением. И это понятно, поскольку она мыслит сценически, даже кинематографически, являясь актрисой и режиссёром своих произведений, где каждый эпизод, превратившийся в звук, приковывает моё внимание, а для подобного превращения необходима прямо-таки стоическая непринужденность, ведущая прямо в детство, когда я как бы впервые услышал смех Ланы Гарон, ведь жизнь так устроена, что просто обязана сохранять прекрасные черты, и даже обещать нечто большее.


Юрий КУВАЛДИН

САМОИЗУЧЕНИЕ

Посмотришь на себя с одной стороны, вроде ничего себе, всё известно, а чуть приглядишься с другой стороны, то и не узнаёшь, отойдешь на несколько метров, крутанёшься вокруг оси, взмахнёшь руками, опустишь голову, изучая пол, вскинешь взгляд к потолку для изучения лепнины в виде виноградных лоз, и опять взгляд на зеркальное изображение в упор для детального изучения, что это за тип крутится у огромного зеркала в театральном фойе, так что рассчитывать на понимание, а тем более, на исключительность не приходится, поскольку это своего рода рентгеноскопия некоторого персонажа в среде  себе подобных, соединённых в одном лице для формы, с холодным взглядом, чтобы подобное самоизучение длилось вечно.

Юрий КУВАЛДИН

ЛЁГКОСТЬ

Пятидесятые годы, после выноса тела, в разные стороны закипела жизнь, туда или сюда, в центре витрины, огни, пытался попасть всюду, смотреть, восхищаться, достать билет, и потом страстно обсуждать, не допуская мысли, что сам всю жизнь является потребителем, ничего сам не создав, стол на службе, правда, есть, вот именно стол за него и работает, редко приходил в плохом настроении, потому что оно после кино, театра, картинной галереи, ресторана было не просто приподнятым, а искрящимся, поэтому не просто  стал центром своей компании, а её восторженным предводителем, замечательной чертой которого была невероятная лёгкость исполнения желаний, верный, всегда говорил красиво, украсил жизнь, ведь и не уснешь с таким, уверяли, даже в могиле, простили, исчезли, с лёгкостью забыли.

Юрий КУВАЛДИН

ЛЮБИМОВ - КУВАЛДИНУ ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПРЕМЬЕРУ «АНТИГОНЫ»




ЛЮБИМОВ (1917-2014)
АНТИГОНА
На снимке: ЛЮБИМОВ - КУВАЛДИНУ ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПРЕМЬЕРУ «АНТИГОНЫ»
Театр Любимова - это более чем сорокалетний непрерывный, практически, стабильный процесс. А стабильность, известно, и я это люблю повторять, - признак класса. В этом процессе у Любимова выработалась особая приметливость и чувствительность к деталям, постоянно возникающая охота придумывать, шуметь, декламировать с авансцены. И сама жизнь получает от драматической рельефности Любимова большой эстетический заряд, достигаемый уравновешенной сдержанностью поэтического жеста. Вообще, классическое предполагает особую диалектику временного и вечного. Вечное - это не прошлое, отчасти сохранившее пригодность и до наших дней, это, в самом деле, неизменные идеалы человеческой души и непреходящие противоречия человеческого существования, воплощенные в искусстве. Сколько ни толкуй "Антигону" как выражение тех или иных специфических отношений внутри древнегреческого полиса, мы-то все равно знаем, что Антигона - героиня на все времена. Трагедия достигает своей полноты: Антигона - невеста Гемона, сына царя, который, как верный Ромео, гибнет вместе с ней. Эта любовная коллизия позволяет Юрию Любимову, как создателю композиции спектакля, ввести в перевод древнегреческого текста фрагменты библейской "Песни Песней", которые с помощью тех же песнопений и хореографии разыгрывают артисты театра и традиционно примкнувшие к ним солисты ансамбля Дмитрия Покровского. На премьере я видел в роли Антигоны блестящую, изящную Аллу Трибунскую, выпускницу мастерской Юрия Любимова в Щукинском училище. Так вот переживать вечные темы, памятуя об их вечности и потому умеряя непосредственность особым тактом и благородством тона, свойственного Любимову, и вместе с тем переживать их так, как будто они родились сегодня, вместе с тобой, то есть не отвлеченно и не нравоучительно, - это и есть классическая установка. Для меня здесь, разумеется, прежде всего, этико-эстетическая установка Любимова. Русская классическая литература и культура, будь то сумбурный Достоевский, многодумный Толстой, символичный Чехов, всегда сохраняла такую этическую и эстетическую меру благообразия, не уклоняясь ни к наготе, ни к маскараду, ни к развязности, ни к чопорности, ни к беспамятной злобе дня, ни к нарочитому переселению в мир минувший. А ведь легко было Любимову пойти по пути наименьшего сопротивления, пустить Высоцкого с папироской в зубах и гитарным блатняком по сцене. Тогда бы был не высокий театр мысли и авангардной эстетики, а некий драмкружок, в котором нет уже места ни духу, ни мысли, ни совести - только копошащаяся, изрыгающая ругань, густо пахнущая, распаренная плоть человеческой тупости.

Юрий КУВАЛДИН

СМЫШЛЁНЫЙ

Завидую старому человеку, потому что он просто дожил до старости, остался цел и невредим, в вину ему не стоит ставить осторожность, он просто не афишировал нигде и никогда свою страсть к писательству, ходил как и все советские люди на службу, где его не замечали как одного из самых незаметных сотрудников, как к смышленому к нему никто не обращался, поскольку он во всей плоти своей и молчаливости соответствовал самому обыкновенному человеку, менее всего способному на какие-то заметные поступки, он просто по вечерам каждый день писал историю не только своей жизни, но и всего своего рода, и по линии отца, и по линии матери, странность, скажут современники, не способные даже мало-мальски приблизиться к точке зрения этого человека, но не следует упускать из виду, что он явил собою образец настоящего писателя, который живёт потом, как и правда, которая всегда торжествует, как говорил драматург Володин, потом, и кто-то удосужился его заметить.

Юрий КУВАЛДИН