Category: праздники

Category was added automatically. Read all entries about "праздники".

ЗАНЯТИЯ

Чем себя занять, надо знать, просыпаешься в пять, и опять, как вчера, за пядью пядь от слова к слову, не говори, что жизнь сурова, она вполне однообразна, как вечный праздник, не засыпая в полвторого, пиши по новой, да как же так, ведь в пять вставать, не виноват, во сне пишу я, не придавая ритму смысл, не говорю себе проснись, ведь всё написанное прежде есть сон земли, и без надежды, что чьи-то вежды отворились, чтобы труды твои осилить, замылен глаз у пешехода, и никакого нет подхода к тому, кто дышит наяву в конце двенадцатого века, когда карету мне, карету, ещё не крикнул поутру, протри глаза, пойду умру, чтобы дожить до Грибоеда, Таганку вечером проведать, где сам Любимов с фонарём дает команды Скалозубу, так век от века текст идёт, и счастлив тот, кто в новой фразе не замечает ни часов, ни дней недели, ни веков.

Юрий КУВАЛДИН

РЕГУЛЯРНО

Знал регулярное занятие по конструированию из азбуки доселе не существующее в области не ограниченных воображением произведений, находящихся постоянно в стадии возведения, в этом есть даже некоторое смирение с постоянным строительством как бы из ничего таких зданий, что дух захватывает, мне молодым сложно было понять уходящую в бесконечность азбуку и, листая в полгода от рождества букварь, у которого вполне самостоятельная трансценденция, которая тотчас под моим ясельным взглядом расслаблялась, слегка иногда намекая на ученую сущность добродушных букв, придуманных для беспрерывного совершенствования хомосапиенса, воспроизводящегося во веки веков регулярно.

Юрий КУВАЛДИН

ПРИГЛАШЁННЫЙ

Ощущаю себя в качестве приглашенного в жизнь, ведь просил же не беспокоить меня, так нет же, не просто пригласили, а втащили в жизнь, вы к кому, к Достоевскому, сиди на пеньке под солнышком пока день не закончен, ты же в гостях, поэтому помалкивай, мысль, что всё делается в этой стихии без твоего согласия, укрепила в сознании положение приглашённого на праздник, ну, разумеется, будни жизни, воодушевляя не отставать от других приглашённых по поднятию рюмок и работой в три смены у станка, и как всё это радостное чувство переполнило сердце, к коему примешивался привкус ожидания ещё большего праздника, который своей невероятной свежестью воодушевит на невиданные свершения, с которыми появятся удивительные наблюдения, дабы пойти в дело колесу вечности, которой всех нас суждено понять, и принять в гости.

Юрий КУВАЛДИН

КАЛЕНДАРИ

Один москвич сказал, что врут календари, конечно, в январе весна спешит с дождями, но всё-таки календари как-то организуют порядок в нашей жизни, которая протекает во всевозможных условностях, поскольку наш шар раскалённый, покрытый коркой хлеба, по которой мы бегаем миллионы лет, не ведает времени, не знает четвергов и пятниц, не готовится к Новому году в декабре и не отмечает перед этим 25 числа Рождество, лишь человек понимает время, темечко его в центре мира, можно любого человека облачить в царственную порфиру, и петь во славу его античные гимны, благодаря тому же центру мира, се человек, «И брызнул свет. Два огненных луча, // Скрестись в воде, сложились в гексаграмму. // Немотные раздвинулись уста // И поднялось из недр молчанья слово», - так говорил Волошин в такт календарям, разметившим дистанцию бессмертий.

Юрий КУВАЛДИН

ОТВЕТ ПРЕЧИСТЕНСКОМУ ДРУГУ

Старичок гуляет чистенький, улыбается всем ласково в переулках на Пречистенке, любит он погоду ясную, знает песенку отменную, по-ребячьи интенсивную, по характеру степенную, ни короткую, ни длинную, в самый раз для песнопения в день рождения, застольную, всем идущим поколениям к счастью тропками окольными мимо дома Поливанова, стал поэтом откровеннейшим, по Руси по всей ивановской признают наи-первей-ней-шим, измеряет море лужами, слёзы пьяненькими реками, от рожденья неуклюжие дети стали человеками.

Юрий КУВАЛДИН

ПОД ПРАЗДНИК

Как ни крути, а снег всё же растает под Новый год, испортит праздник нам, вот прошлогодний снег в сугробы превратился, особенно, когда князь Мышкин вышел к саням, чтобы с Рогожиным проехать туда, где деньги будут жечь в камине, в помине только этот теплит снег больную душу, не слышу криков «браво», справа фитиль в морозном фонаре истлел, скользят копыта, ум за разум уплывает, с Рождественки в Кисельный попадает, чтобы на Трубной сделать поворот трамваем «Аннушкой», и вверх ползти натужно к затихшей Сретенке, где мрак советской ночи раскинулся, где как бы, знаешь сам, смешался снег с подошвами чекистов, рассевшихся в чулане по углам, всё попусту, жизнь крутится без спросу, ни тормознуть вращение светил, согласны все, ни у кого из смертных нет вопросов.

Юрий КУВАЛДИН

В ПРОШЛОЕ

Во всём есть постоянное прощание, потому что колесо медленно вращается, увозя в прошлое тебя и меня, её и его, каждого, без разбору, а ведь незаметно уходят, нету спора, а когда вдруг замечают исчезновение, прибегают к окончательным выводам о конце эпохи, аплодируя гробам, хотя армия других с цветами мчится к родильным домам, то тут, то там начинается эпоха ради прощального вздоха, не грусти, хозяйка, кроши винегрет, и знай-ка, все, кто были на виду, придут на поминки по дням рождения, к своему стыду, бесконечное пробуждение к вращению повторения, апокалиптическое наваждение Альбрехта Дюрера в потоке людских тел, улетающих в прошлое, все оказываются не у дел, дующих в одну дуду, а Данте опять здесь и сейчас, на пару с Кантом, неутомимо закручивает воронки кругов ада, под воздействием взгляда того, кого надо.

Юрий КУВАЛДИН

ВЕТЕР

Наотмашь справа по щеке, потом в затылок, из переулка резко в лоб, так отовсюду, ни направленья, ни прямой, из всех щелей, ни северный, ни восточный, ни южный, ни западный, отовсюдный, колесом, вращающимся экватором, успением рождества, женские крики вроде покохай меня мой ветротеос, со свистом уносясь ортогонально диагонали, вдоль бульвара и поперёк, воронка вращающаяся золотых листьев на площади восставших и падших, водоворот с переворотом к стальному небу с несущимися свинцовыми облаками, невыносимо давящая неумирающая советская стая, крутой космос, смерч экстаза, коленчатый вал вечного двигателя орбит, вихри враждебные сталкиваются и воздушным фонтаном, вознесением винта добивают до чёрного революционного солнца.

Юрий КУВАЛДИН

КУВАЛДИН О ЮЗЕФПОЛЬСКОЙ-ЦИЛОСАНИ

КУВАЛДИН О ЮЗЕФПОЛЬСКОЙ-ЦИЛОСАНИ
София Юзефпольская-Цилосани (1959-2017)
ВЕЧНОЕ РОЖДЕСТВО

Рождество никогда не кончается, никогда не кончается жизнь. Неустанно повторяю, что тело, зачатое в любви и явившееся на свет из лона женщины, является лишь бесконечным потоком тел, созданных по образу и подобию, замкнутое само на себя, поэтому каждому телу внутри себя кажется, что оно индивидуально, но это заблуждение, бессчетное количество тел приходит и уходит, а жить остаются лишь создавшие себя в Слове личности, или, как я говорю о своих друзьях, избравших жизнь вечную, бессмертники, к коим вне всяких сомнений принадлежит поэтесса возвышенных смыслов София Юзефпольская-Цилосани.
Легкое дыхание её философской души легло на стекла вечности, вспоминая Мандельштама. София во всём находит новизну, предполагая в возвышенном читателе полное понимание. «В этом мире причин и следствий // мне невежество наше страшно. // Бога лик - удивительно нежен. // Я на месте топчусь отважно//. Интеллигентное начало творчества Софии Юзефпольской-Цилосани чувствуешь сразу. О чем бы она ни писала своим свободным, нежным и умным пером, везде неизменно ощущается её трепетное отношение к Слову.
Вот письмо от 2 сентября 2017 года: «Здравствуйте уважаемый Юрий Александрович!
Я, к сожалению, нигде почти сейчас не появляюсь - ни виртуально, ни реально, так как в начале июля меня ошарашили врачи, наверное, одним из самых жутко звучащих диагнозов с не очень долгим жизненным прогнозом. О последнем, конечно, никто точно знать не может, все будет зависеть... Но я сейчас на таком суровом лечении, что ничего почти не могу делать. Очень слабенькая концентрация. Хотя бывают, и, надеюсь, будут какие-то времена просветов, так что пока я подумала, что пошлю Вам несколько своих подборок, чтобы, если Вам понравиться, Вы могли их опубликовать на Нашей Улице в тех номерах для которых они подойдут.
Еще раз благодарю Вас за все, что вы сделали для меня, для моих стихов.
София
Dr. Sofiya Yuzefpolskay-Tsilosani».
София Юзефпольская-Цилосани умерла 22 ноября 2017 года в Нью-Йорке.



Рождественское
Рахманинов снега поднимет - на распах
иx выпустит из-под полы буранной
над крышами, взметнет - и станет странно,
что ноты можно пролистать, как шаг -
Раскольникова с топором в руках.
Рахманинов хранит в себе размах
классических, у камелька, романов,
в сугробах - Гофмана огни,
как в толстом томе Манна,
пробьет безумью честь в «Колоколах».
Но музыка, ах, музыка - одна,
как из подполья, боса, не одета,
по пласту снежному, как девочка, до света...
Рахманинов за ней шаг в шаг идет.
Идет, как франт, как кот,
не уступая.
Как тайный код,
он тростью тень взвинтил
в крыле сугроба - ласточкиной стаей
все то, что снег намел на левый бок,
летит, вздымается, волнуется - кричит.
...Но тень мелькнет -
тиха, как сна глоток.
Как лишний гость...
Как тень, в снегах размыта!
Кто тенью спрятался в запястьях дивных рук?
Нет - никого. Рахманинова свита
лишь золотая трость,
как лебедят - софитом,
ему нас не разбить - не сцена, снег - не пух.
Да, снег - не пух, он строг,
да, снег его, как гвоздь.
Но лиха крестного не хочется и страшно.
Быстрей, быстрей листают судьбы вслух!
И пианисту не хватает рук;
руно - в слезах,
звезда над ликом,
дважды
пути окольного
здесь не найдешь.
Лишь - Дух.
Сюжета нет.
Как на снегу - отважно!



Рождество
1. Предрождественское
Свет сузился, ночь объемлет,
как бархатом, томной тьмой
метельный фонарный лепет,
но мы - неподвижны. Стой,
прохожий, спешащий на праздник
еловой густой волны!
Здесь все светофоры маски
наденут, а улицы - рвы;
в сто унций неона свечи
зажгут - театральный бред.
И не разберешь, кто далече,
а кто у сердца, и нет
факира на этой сцене,
коробка его пуста,
и кто возвратит нам Время
сквозь бархатный ящик - в темя
города? Ты ль - звезда?


2. Звездочка
Спит метель. В утробе - снега блики,
в холоде личинки - звезд без меры...
Лишь один звоночек - слышишь? - тихо
за шнурок раскачивает небо.
- Звездочка моя, здесь так промозгло,
мне никак в утробе ночи не проснуться.
Не открыть дверей, - колечко воска
мнут и мнут светящиеся руки.
Дверь взломали? С Рождеством тебя, наследник!
С хлебным, хлевным, кровным нашим адом!
Посмотри: направо день и сласть от лести.
А налево - ночи вор с крылом распятым.
Ну а сверху, сверху - сонмы, сонмы
ораторий и кантат под управленьем
звездного звоночка, штурмы, штормы,
небо сорвано с петель, растерзанные кроны
храмов и осин (цена прозренья)...


3. Стрелочник
Тулупчик, телогреечка - животное тепло,
овчинка, чайник с печечки - я в желтое окно
пустоты мира вижу, цистерны снега, пар,
наш человечий домик из снежных ширм и рам
и рельсы в разны стороны, которые куда -
неведомо. Но ходит там, как стрелочник, звезда.
Сияют ее часики, отбрасывают тень;
метельные компостеры билетиков синей.
И там же на скамеечке, на самой откидной,
семья из трех пристроилась, и с кружкой волхв седой
бредет в своем тулупчике - и хрупко так тепло,
и щелкает, и щелкает названьями табло.


4. Нью-Йорк
Отзвенела, оттренькала звездочка - с этого звука
прибывать начинает по капельке солнечный свет;
нам уже не придется встречать в темноте окончательной,
в полной разрухе
Новый год, мы, возможно, успеем на праздник
и купим с тобою билет
на «Щелкунчика»,
будем глядеть, как Король там Мышиный
побежден был,
как девочка Маша добра и храбра,
как уродец стал принцем, как пачку снежинки одела не фея -
залетная муха.
Снег в Нью-Йорке не выпал, и в шортах валит детвора
разновозрастной пестрой толпой по Бродвею,
и визгом щенячьим
заливается Christmas, все Merry гуляют, не помня уже,
церемонных объятий, и меряют новые платья:
каждый - сам - руки в брюки, для каждой - сама по себе.
Знаешь, лучше я тут постою - что поделать с одышкой? -
заглядевшись на трех толстяков в ресторанной рекламной
бурде,
под гирляндой шаров. Бедолага Суок из неоновой вспышки -
вдруг возникнет? - танцует, танцует, над площадью Времени;
тише!
Тише, тише - тогда и она не растает в идущей на убыль звезде.


5. Поэзия
В стекляшках праздничных - и треск, и взлом стекла.
И морщит лобик свет тысячелетий.
Пеленок ворох, как забытая листва,
и пуповина мира бьется в сети
снежинок. Но услышь: ребяческий восторг
первичен перед снежною пустыней!
Так нас поэзия родит: в сырой овчине
для тех восторгов, что из холода сошьёт.


Поздравление ангелу
Знаете, он ко мне в этом году так и не добрался, мой ангел...
А ведь как старался, как спешил:
и башмачки натирал искрящимися кубиками снега,
и крылышко заштопал, одолжив нитку с иголкой с соседней
звезды,
и уши примерял то зайца, то лисички и никак не мог на слух
подобрать... у него ведь, как у меня, со слухом-то - не очень...
Хуже всего, конечно, дело обстояло с бархатной накидкой
и запонками:
те хоть и сияли, но больше напоминали позолоченные
кнопки для развешивания дешевых иллюстраций с претензи-
ей, а сама накидка от старости ворсилась до этих самых - чер-
ных и страшных космических дыр, и лоск материи получался
какой-то до неприличия поношенный, как из соседней комис-
сионки «Доброй воли», и ни запонки, ни накидка под ретро
звездного неба уже никак не канали.
«Ох эта творческая самодельность», - вздыхал ангел,
вспоминая гораздо более смекалистую в этом деле Поппинс и
задумчиво скусывая с указательного пальца заусенцы, из кото-
рых уже никогда не получатся бабочки моих стихов.
А телефон все звонил и звонил, и какая-то дамочка визгли-
во кричала:
- Это редакция? Редакция? Рукопись уже готова к само-
сожжению.
- Это не к нам, мы лампочки продаем, - тихо пугался мой
ангел, хотя жил он совершенно один на той улице Нью-Йорка,
где вместо неба над головой ходит поезд и где, чтобы войти в
метро, надо подняться по зарешеченной лестнице, чуть издали
кажущейся гребешком петуха, горланящего почти невидимо-
му небу о чем-то железном прямо над пешеходной листвой.
Мы, между прочим, в такой петушиной лестнице-клетке и
познакомились незадолго до моего второго прибытия в Аме-
рику.
И вот сегодня на наше скромное Рождество он - не пришел.
Думаю, постеснялся или, намучившись с фактом отсутствия
живых елок в горшочках, не придумал, что подарить, и заснул
в каком-нибудь Хоме Депо, в обнимку с метлой Маргариты.
А ведь я так ждала, только его и ждала - ты не верь никому,
ангел.
Пусть там, на холодном линолеумном полу, покрытом гус-
тым слоем еловых опилок, оставшихся от всех моих невыстру-
ганных героев, тебе приснится самая большая нелопнувшая
новогодняя лапочка неведомых миру цветов и расценок.
И еще, я тебя очень люблю. Спасибо, что не пришел.


Предновогоднее
Под праздники - всему и всем - родня,
я знаю: в щели дует, как в полях.
И в каждом доме кот живет. И мыши.
Под крышей - антресоли, скарб и лыжи
в чехле, а вот лыжня: пропала в снеге,
в футляре горизонта, в новом веке…
Но в предвкушенье  толп и слякоти - скольженье:
кружится снег.
И он возлюблен, как движенье:
стезя частицам - хаос в запахах из детства,
Забытым людям, - теле-теле тестом
взойдет декабрь, и будут снегом шиты-крыты
все страны, города, - поющие корыта,
копыта, каблуки,и крестик мой под елку,
И блестки тишины на ржавчине иголки…



Гансy Христианy Андерсенy
1. Злой мальчик
Снег в жарком яблочке залег: в раю спечен;
на запах дыма в дом прокралась, как разруха,
стрела амурова из голубого лука;
в зеленом стрекоте спит мирно цoкотуха,
поэт подставил ей камзолово плечо.
На спицах зонтика снежинок тает запись,
мешаются цвета - зеленый, красный,
дырявый зонтик в крылышках атласных
с гвоздя слетает и летает, как фугаска,
и приземляется в очаг, гвоздю на зависть.
А муху тот поэт рисует белым,
белее Кая, зеркала, слепца,
как музу, что упала и сгорела,
как музыки зелененькое тело,
под пеплом - святочный хрyсталь,
и нет конца
лишь понедельному подельнику Лукойе.
Какое время выпало сырое,
когда б не различать добра с лица!
И память здесь - лишь об одной хромой ноге,
в коробочке, где спят рядком солдаты,
подобны балеринам и крылаты,
поскольку все убиты на войне.
Но наш поэт - он очень добр и стар,
и муха на плече его - как слава,
что соловья из зуда крылышка достала
принцессе, коей все казалось мало.
Мой милый Августин, я так в снегах устала,
как вечность в формулах, как пар - во льду зеркал!
Ваятель ангелов, ворон и чайных роз,
мой милый Андерсен, ты сам сказал, что остается
свиная кожа, позолота же сотрется,
но глупый мальчик со стрелой Агапэ* - зол.
Он вечно зол (звенят, как струны, стрелы в ране),
он врет и издевается; забота
о нем не кончится, и снега позолота
хрустит, как яблочко цветное - в птичьем стане.
А сердце? Сердце - в пустоте волшебной
рвется.
* Жертвеннaя, духовная любовь.

2. Герде
Я так хотела почувствовать землю ступней,
ветер плечами и сада струенье - щекою,
в центре ладони чтоб гвоздик звезды золотой,
снег подбородком, губами и воздух - иглою,
я так хотела со всеми земными вещами
быть заодно,
но они не любили меня:
чайник сгорал, отключалась вода в туалете,
блюдце летело на пол, пол слезливо ворчал,
и растекалось варенье на темном паркете.
Розы из чайников лезли и сквозь потолок,
люстру толкнув на ходу, выбирались на крышу;
люстра, как снежная сказка, разбита, валялась у ног.
Милый мой Кай,
что мы тут натворили с тобой?
Как хорошо: наша Герда заснула и пенья осколков не слышит.


3. Девочка со спичками
Что Рождество - всё в бубенцах и с мятой трешкой,
в кармане найденной, что Новый год - тебе?
Гостиных баня, тень боярышни на дрожках,
и снега горечь в полной темноте.
Ямщицкий праздник. До сих пор - холоп в ливрее
нам отворяет Xрам, а там - Гостиный двор...
Но чуточку левее, чуть левее
есть стеклышко под ребрышком - в измор...
с ним - колко-колко, и мороз гудит в ночлежке
космической; в овечьей шкуре Год
войдет погреться, скажет: будет все - как прежде,
пусть девочка со спичками заснет!
Так сладко спать! Весь мир, он стал как фантик,
он елкой стал, он - пиром на весь мир!
Чума зимы - и та гуляет в бальном платье!
- Спи, спи, и спички крепче обними!



Праздник
Kсении K.
1
Как мелок праздников людских ажиотаж,
лихая потная людская жажда счастья!
Как перебежчик, ищущий участья
у времени чужого, этот наш
бросок в объятья, в суету, в любой уют,
и в лампочках, казалось бы, поют,
в гирляндах, все цветы твoи и сласти.


2
Подсветка праздника естественно-небрежна,
проводка так залатана, и между
огней и суеты - живут о счастье сны.
Ты слышишь, как для них поют ослы,
и соловьи умолкли в восхищенье,
и в праздничном ярме присутствует прощенье
за то, что здесь один... и я. И ты. И Бог -
незваный гость. Любой подвешенный чулок
на крюк небес - со вкусом рога изобилья.
Деревьев ветви целят в атлас синий,
целуют небо, и с него к нам сходит
весь беспредел пустот - в божественность угодий
Новогодний Вивальди в Нью-Йорке
Новый год. Он в дремучих  ветвях
от детей прячет взрослое время,
предлагая нам вместо себя
пару шариков с канителью,
и кукушку, и куколок вальс,
в общем - ретро, и бархат ретро,
снежных бусин звезду, атлас.
И шкатулку с блестящим ветром.
Мякоть ретро - тепла как кровь,
и волшебно в витрине - платье.
Новый год! Ты играешь в любовь…
Крутани ж для меня Вивальди!
Зазови меня  в страшный лес,
в снега мрак да колючую нелюдь.
Подбери мне на слух - для всех,
как в буранах изящен лебедь.
А вернешь из лесов в Нью-Йорк,
стану Лелем   -
по площадям не заснеженным.
Свяжет время нас всех в узелок.
Крутани ж мне Вивальди - нежно так!
Новый год на море
Мандарины и магнолии
в ветки из пространства полого,
словно сетки, снедью полные,
кто-то бросил впопыхах.
Новый год, как инфузория,
бродит по морю, и хвойная
тайна здесь живет надомницей
в декабрях и январях.
Чуть горчит и чуть подслащена.
А на веточках щекастятся
мандарины - ждут атласного
снега… целый килограмм.
Небом ходит странный колокол,
раскачавший мою голову
до безмолвия астрального.
Вот такой небесный дар.
Тихо. Дышит тенью бальною
дым магнолий и могильников,
пеной розовой шиповника
плещет каждая волна.
К нам, чердачным именинникам,
детство липнет сотрапезником,
счастье долгое мерещится
на краю календаря.



Щелкунчик
За Гофмана бокал кривых зеркал,
по граням искра бродит золотая,
я пью, и монстры многих трудных лет
по ободку Новейшего Грааля
танцуют, думая, что здесь приют и свет.
Ты видишь рожи их, крючки, носы, галоши,
дожди и зонтики, дырявые носки:
окончен юбилей всех королей, в прихожей
мышиные шаги, мышиные шаги...
Щелкунчик мой, что скуксился? В бокале
не попадает зуб на золотой зубок?
Постой еще, постой, как холодно в астрале
Германий и Россий, придуманных тобой.
На море всех смертей, в кораблике Венеций,
и там, и там - лишь ветер-пономарь,
а ей все мнится: катехизис да Грааль
чужого сердца, плакальщика сердца.


1 января, 2013
Два дымных ангела на льду,
на черепице звездной крыши.
Как в ухо - стариной задышит…
Но занавес из звезд прорвут
вдруг все смычки в пустом саду?
В сквозняк из заметельных линий
проденут тюль из метонимий
ночного неба? Тихих скиний
тогда в снегах пойдет поход
на нас, на дом, на Новый год,
Где утро. Мы вдвоем пока,
как в самый первый день на свете…
А нам в лицо летят века,
их ноша белая легка:
хрустальный снег, бесшумный ветер.



Нью-Йорк

"Наша улица” №217 (12) декабрь 2017