Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

ОТТЕНКИ

Пакля вбита в бревенчатый сруб, холод неба бьёт отблеском губ, перламутровый ультрамарин с ржавой охрой коснулся седин, абрикосовой замшевой шкуркой в чёрном облаке вспышкой в ответ промолчал онемевшим окурком, а на нет и суда у нас нет, потихонечку ночи весной становились длиннее, чем осенью, а зимой под зелёной сосной снег сиял чистотой летней просини, и загадочной птицы привет тенью мглы промелькнул по газону, подступал бледно-синий рассвет с алым прочерком по горизонту, словно золото ищет в золе чернокрылый упрямый раскольник, одуванчик прижался к земле, у него еще цвет ярко-жёлтый, всё смешалось в кромешной тоске, облицованной смертной глазурью, гвоздь забыл о могильной доске, очарованный жизненной дурью.

Юрий КУВАЛДИН

ВЫСОЦКИЙ



ВЫСОЦКИЙ

Владимир Высоцкий и Геннадий Ялович исполняют этюд «Беспризорник» в школе-студии МХАТ. 30 мая 1957 года.


На рубеже 50-60 годов в каждом клубе были свои драмкружки. До всякого театра, до фильмов, до известности, будучи студентами Школы-студии МХАТ Ялович с Высоцким подрабатывали руководителями театральных кружков в клубах. Иду, помню, по улице Дзержинского, у клуба милиции, дом номер 13, вижу объявление о приёме в театральную студию, захожу и прямо попадаю к Высоцкому с Яловичем, имена которых тогда мне ничего не говорили, ну, читай, говорят они, читаю про первопечатника Фёдорова, своё стихотворение, ну они меня сразу и приняли. Записался тогда в студию и симпатичный толстячок Саша Чутко.
Высоцкий категорически запрещал нам называть его на «вы», только на «ты» и по имени. Говорил, не в этом дело. Мы поначалу не знали, что он поэт, сочинитель, что автор потрясающих, энергичных, странных и сумасшедших, ярких, резких и агрессивных сочинений. Однажды он одну песню нам спел, потом ещё и ещё. Да, это блатные песни, мода на которые тогда была ошеломляющей. «В меня влюблялася вся улица и весь Савёловский вокзал…», «Я здоров, чего скрывать, я пятаки могу ломать, а недавно головой быка убил...», «Ты уехала на короткий срок, снова свидеться нам не дай бог, а меня в товарный и на восток, и на прииски в Бодайбо...», «Зека Васильев и Петров зека… и вот - по тундре мы, как сиротиночки, - не по дороге все, а по тропиночке. куда мы шли - в Москву или в Монголию, - он знать не знал, паскуда, я - тем более...», «Что же ты, зараза, бровь себе подбрила, ну для чего надела, падла, синий свой берет, и куда ты, стерва, лыжи навострила - от меня не скроешь ты в наш клуб второй билет!..»
Высоцкий пел абсолютно в духе лагерной послесталинщины блатным голосом. Однажды на втором курсе их педагог Андрей Донатович Синявский (он же Абрам Терц) и его жена Мария Розанова пригласили почти весь курс к себе домой, после застолья пошли в какой-то подвал вместе с Яловичем и Высоцким, и те пели им песни, а хозяева записывали на магнитофон.



Юрий КУВАЛДИН

СЛОВА

И у Гесиода в «Теогонии» слова радуют, и слова раздражают, слова вдохновляют, и слова опускают, всё вокруг состоит из слов, таков закон трансцендентной реальности, потому что слова живут вне тела человека, как ни критикуй разум, он в итоге остаётся пустым, сравнение, как барабан, люблю, потому что он пуст, но стучит, слова слетаются стайками в книгах, и в то же время устно разбегаются и с папируса, и с камня, и с бумаги, и сами книги в пылких разговорах легко летают между нами, невидимая сущность божественного начала, от конца до начала, от пристани к пристани, воистину, сдержаться не могу, эй, на том берегу Леты.

Юрий КУВАЛДИН

СОСЕД

Что думает сосед на предмет твоего равнодушного отношения к нему, можно и не спрашивать, потому что ты сам для него не существуешь, как и он отсутствует в твоей жизни, лёгкие касания, здравствуй, до свидания, мания величия, голос одичания, к чаю для приличия тёща, знак отчаяния, в этажах напиханы копии создателя, всё не так, как думалось, в облике приятеля, катит тачку полную твой сосед из маркета, ты по двести граммчиков с колбасой отдельною, всё у нас отдельное, в принципе, нормальное, вспоминают с нежностью братство коммунальное, лучше деревенское, где бычок за печкою, и коза подоена, в общем, так устроено общество соседское, кое в чём советское, в чём-то аномальное, ныне виртуальное.

Юрий КУВАЛДИН

ОТДАТЬ

Если ты с детства научился отдавать, а не брать, то из тебя что-нибудь получится путное, разумеется, в творческом смысле, потому что творчество есть самоотдача, от себя отдаёшь людям всё то, что ты изваял с чистым сердцем на уровне Данте и Канта, от тебя остаётся только то, что ты написал, поскольку твоё стандартное тело, изготовленное Господом по его образу и подобию, исчезает, дабы опять выйти в свет с чистым диском памяти, новеньким, отсюда человек бессмертен, а текст твой распространился по другим телам, как по нашим телам сейчас разгуливают Воланд, Раскольников, рыцарь революции Степан Копёнкин на кобыле Пролетарская сила, две линии вечности длятся без устали: биологическая и интеллектуальная, иными словами животного обучает Книга.

Юрий КУВАЛДИН

ВКУС

Идёшь в себе и всё по сторонам рассеянно, но вдруг является острота взгляда, когда в обычном замечаешь необычное, вроде воробья, утащившего огромную корку, больше своего веса, из-под клюва огромной вороны, сумевшего головой вниз взлететь на крышу гаража, да, мыслим всё время по причине схожести, так жадные до барахла современники эпохи наживы, тащат всё в дом, и сами дома расширяют до фешенебельных гостиниц, ну, что ж, всё в этом мире протекает спонтанно, но воробьи, хоть в некоторых случаях уподобляясь тем людям, которые не знают ни в чём меры, кроме хлеба насущного ни о чём не заботятся, а человечество потеряло вкус к птичьему величью, впрочем, тут я проследовал дальше себе, освещаемый проникновенным и понимающим меня взглядом воробья.

Юрий КУВАЛДИН

ЧРЕЗМЕРНОСТЬ

Почему-то люди, когда их хвалят, смущенно опускают глаза и отнекиваются, мол, я этого не заслуживаю и, конечно, их можно понять, они хотят быть незаметными, не привлекать к себе внимания, так спокойнее жить, особенно тем, кто посвятил свою жизнь деньгам, их биографических данных нигде не найти, тишина, инкогнито, но другое дело - творческие люди, которые всегда на виду, и похвалу воспринимает с благодарностью и удовольствием, и особенно писатели, которые живут после жизни, вот уж тогда потоки статьей им только идут на пользу, как, скажем, Достоевскому, который собирается отмечать в этом году 200-летний юбилей, и радуется чрезмерности похвал, он ведь в слове живёт, иначе говоря, в другом мире, в который не имеют доступа скрывающиеся от себе подобных, чтобы не ограбили, или не посадили, такова реальность чрезмерности.

Юрий КУВАЛДИН

ВСЕГДА НОВОЕ

Самое трудное, невероятно трудное, почти невозможное, быть всегда новым, в самом прямом смысле слова, каждый день неустанно выдавать новый оригинальный текст, только в этом случае ты будешь абсолютно новым, а в остальном пойдёт всё по-старому, месяц за месяцем, год за годом, в общем, всё, как у людей, родился, крестился, женился, родил сына, построил дом, посадил дерево и опочил на сельском кладбище на бугре над синей рекой, весной голосистые соловьи поют, а тебя, родненького, нет ни там., ни тут, ты уже в новом обличьи сличаешь себя с человечьим величьем.

Юрий КУВАЛДИН

ПРОХЛАДА

Мнится мне, что я ничего не помню, не мню, то есть, а нужно помять и что-нибудь явится на свет божий сочетанием новым букв, да, впрочем, помнить ничего не нужно, какой-то отблеск прошлого мелькнул с намёком на глубинную мысль, открой тут же Иммануила Канта, об этом он сказал, чтоб лишний раз не мять свои мозги, плывущие от радостной жары куда-то далеко, куда не видно, обидно, что про всё уже сказали, вдвойне обидно, что тебя не знали и не узнают в полчищах людей на эскалаторе в метро, но всё же мнится, что что-то помню, есть же ведь резон глотать под вентилятором прохладу букв.

Юрий КУВАЛДИН

УНАМУНО

И снова провода на самолётах, и люди в чемоданах, как котята, их катят пограничные солдаты, с забитыми ушами страха ватой, приветы отдаются Унамуно, «да, да, да...» - извиваясь в излуке, нам шептала вода. - да, да, да... - там не будет разлуки, где любовь навсегда», скворцы копируют людей, быть в одиночестве не могут, и даже в Турцию летят все вместе, как народ московский, а здесь в Москве им сущий рай в тридцатиградусную стужу, которая остывшим утюгом плавит асфальт на радость детскому веселью в снежки играть на грани айсбергов и пляжей, «я думаю чувством, а чувствую мыслью». давай, дружок, с тобой приляжем под сочной ивой на Москве-реке, и последим за черно-золотыми скворцами, которые ко мне совсем привыкли, садятся мне на голову, на плечи, с ладоней собирают зерна букв и складывают в смачные слова единства внеземного и земного.

Юрий КУВАЛДИН