Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

АЙДАР САХИБЗАДИНОВ (Сахиб Айдар) АЛЁНА рассказ



АЙДАР САХИБЗАДИНОВ
(Сахиб Айдар)
АЛЁНА
рассказ
На снимке: Айдар Сахибзадинов (Сахиб Айдар) в редакции "Нашей улицы" на Складочной улице. 2005 год.
Фото Юрия Кувалдина.



Cахиб Айдар (Айдар Файзрахманович Сахибзадинов) родился 2 декабря 1955 года в Казани. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Подписывался ранее как С.Айдар. В 2000 году его товарищ по Литературному институту Леонид Артюшенко, создавший крупный частный холдинг, издал книгу С.Айдара «Скованные одной цепью» (ЗАО «Информационное Агентство «Норма», тираж 10.000 экз.), в которую вошли повести «Скованные одной цепью», «Невеста», «Таня». Помимо этой книги С.Айдар издал еще две книги в других издательствах. Публиковался в “Литературной учебе”, “Литературной России”, “Московском вестнике". В "Нашей улице" опубликованы следующие произведения: "Свет в заветном окне", рассказ, № 3-2001; "Моя улица", рассказ, № 6-2001; "Ягодка", повесть, № 10-2003; "Пунктир", рассказ, № 11-2003; "Ласточка, трактор и вагон", рассказ, № 12-2003; "Алена", два рассказа, № 5-2004; “Потерянная война”, повесть, № 5-2005. Прозу С.Айдара отличают высокое художественное мастерство, искренность и беспредельная вера в добро.



Сахиб Айдар
АЛЁНА
рассказ
Дмитрий нашел свою дочь через семь лет, когда она уже поступила в школу. До этого девочка жила то у теток в городе, то в деревне у бабки, куда ему был путь заказан: не ладил с тещей... Да и прежде чем ехать туда, один приезжий осокинец посоветовал ему выпилить из фанеры большие лосиные рога... И часто представлял себя Дмитрий на главной улице Осоки - бредущего в пыли вместе с блеющим стадом, а в окна кажут сельчане пальцами: глядите, Любкин козел!
В деревню его не тянуло... А Люба тогда, прожив у матери год, тайно вернулась в город, и тщательно, с каким-то мстительным чувством до сих пор скрывала от него дочь.
Дмитрий заочно подписал присланную бумагу на алименты и развод. И вот через несколько лет вернулся - тощой и шароглазый, в мешковатом костюме такой фабричной новизны, что, казалось, от него несло типографской краской. Когда он появился в дверном глазке, коротко стриженный, бедово подвижный, и нервно топтался, в новеньких, будто пластмассовых, полуботинках, мял руки и вскидывал кадыкастую голову, - родные Любы или смолкали за дверью, или, по наущению Любы, острого языка которой побаивались, на вопрос о дочери называли ему ложные адреса. Алименты же Люба получала по адресу, где не жила вовсе. А в горсправке Дмитрию отвечали, что Любовь Чемодурова прописана в его собственном доме, и от этой дурацкой вести становилось как-то тепло и грустно в одичалой душе, будто тяпнул стакан вина в одиночку...
Дмитрий начинал поиски внезапно, в порыве острой тоски. Иногда во хмелю видел сквозь слезы, как бежит к нему с радужной высоты ясноглазая девочка со взбитым пушком волос. Он знал, что Алёна выросла, но плакал по той, по маленькой, бессмысленно преданной.
И вот удача. Неожиданно Дмитрий узнал, что Люба работает в горбольнице буфетчицей, и сразу поехал туда.
Запроизводством, тучная, пучеглазая женщина, одиноко обедавшая в собственном кабинете, остановила на нем судачьи глаза, преодолевая одышку... Они потрудилась сказать ему, что буфетчицы уже третий день нет на работе. Звонил на квартиру - короткие гудки. Дала Дмитрию номер ее телефона.
На звонок ответил глухой бас пожилого человека. Это был новый свекор Любы, неродной дед его дочери. Не задумываясь, он выдал Дмитрию свои координаты, и был не против того, что отец Алёны приедет к нему на квартиру повидаться с девочкой, которая пока была еще в школе.
Пожилой бас - седовласый высокий старикан, в пижаме и шерстяных носках с большими дырами, доцеживал на кухне банку пива с копченой ставридой. Рядом с ним крутилась шустрая, голубоглазая девочка двух-трех годков, лицом - вылитая Люба. Они подходила к Чемодурову и, задирая голову, тащила его за штанину:
- Мама на работу шла... - Букву “у” она теряла в широкой улыбке, - а Алёнка у нас есть, она в школе. Троечку вчера получила...
Девочка ябедничала, потягивая кверху руками соломенный пук волос.
- Настя... - ласково кивал дед.
Настя была зануда, но не раздражала. Она даже была приятна Дмитрию своей детской наивностью, удивительной схожестью с Любой. И он подумал еще, что эту девочку здесь любят гораздо больше, чем неродную Алёну.
Потом дед пригласил гостя в курить в ванную.
- А все-таки ты правильно сделал, что с Любкой разошелся, - вдруг сказал он.
- А что?..
- Да не болеет она, Любка!.. - разразился дед. - Дома не ночевала. Вот Витька и засветил ей глаз. Оба. В переносицу попал. Сейчас в больницу пошла , больничный делает, проныра. Недаром продавщицей работала. Вот целый месяц носки прошу починить, глаза у меня плохие, а ей до фени. Дурак Витька!.. Такая девчушка у него была!.. Он тоже выпить любит. Сейчас на ТЭЦ устроился этим... как его?.. ну, врежет по кнопке - вся дребедень эта из вагона в топку падает. Таксиста бросил. Дурак!.. Вот носки ... я иглы не вижу... - Казалось, обида из-за этих носков терзала деда больше всего на свете. Он был вдов, и когда Дмитрий входил в квартиру, заметил в смежной комнате на спинке стула широкий пиджак старика с двумя орденами боевого Красного Знамени.
Алёна не возвращалась. И Чемодуров, чтобы унять волнение перед встречей, решил пройтись до школы. По дороге внимательно всматривался в лица встречных детей...
В школе была перемена: шум, беготня. Расположившись на полу, между брошенных шубок и ранцев, группа мальчиков обувалась в лыжные ботинки. У них Дмитрий узнал, что первых классов в школе - четыре, находятся они на втором этаже. Он пошел к директору. Девушка-секретарь подала ему список первоклашек, но Алёна в нем не значилась. На всякий случай проверил вторые классы - нет. С разрешения девушки позвонил деду.
- Как нет?.. Там! - басил дед в трубку - Школа около бани, правильно? Фамилия? Чума... Чума... Твоя фамилия-то! Ищи!..
Пока не поздно, Дмитрий решил идти к подъезду и ждать девочку там: хотелось встретить ее одну. По пути забежал в магазин, купил две шоколадки. Минут двадцать стоял под аркой углового дома. Когда озябли ноги, хотел погреться в подъезде... И вдруг увидел Любу. Узнал по походке: шла торопливо, глядя перед собой, держась рукой за ворот плаща-пальто. Показываться ей на глаза было рискованно, но чувства взяли верх: он окликнул ее. Люба остановилась, не отнимая руки от горла, смотрела в его сторону мутновато-напряженным взглядом, близоруко прищурилась.
- Это я, не бойся... - подошел Дмитрий, глядя на ее туго стянутый в талии пояс.
- А чего мне бояться? - узнала она его. - Зачем пришел? Нечего тут делать... - Люба была недовольно: на белых щеках из-под пудры выступил румянец, оттенив два очень аккуратно и плотно приклеенных, будто втертых, пластыря под глазами.
- А я к другу пришел. - Дмитрий неопределенно махнул рукой в сторону дома, решив врать как можно беззаботнее. - Вчера веселились здесь, перчатки оставил. А ты разве здесь живешь?..
- Как зовут друга?..
- Друга?.. Женька. С первого этажа-то...
- Не знаю нижних... - призналась Люба. Но все же в глазах ее мелькнул подозрительный огонек, она быстро прошла в подъезд. Минут через пять вышла. Молча встала рядом, приминая носком замшевого сапога снег; из голенищ виднелись узорчатые концы модных гольф-самовязок, уплотняющих без того упругие икры.
- Люба, тебе что, делать нечего? Пошла бы занялась делами по хозяйству, - начал паясничать Дмитрий, зная наверняка, что она никуда отсюда не уйдет, а будет с ним дожидаться дочери. - Или ты опять в меня влюбилась...
- Слушай, хватит!.. - сказала она. - Уходи. Нечего ребенка травмировать. У него отец есть, ясно? Не нужен ты ей. - Она хотела явить ненависть, но в горле застрял ком обиды.
“Ах, так! Как деньги - так днем с огнем ищете, а тут - не нужен! И вообще, нужен ли отец, это у ребенка еще надо спросить!..” - с этими словами Дмитрий хотел вспылить, но опомнился. Встреча и без того по лучилась глупой, враждебной. А ведь он желал Любе только добра, был благодарен ей сейчас за эту встречу... Но в то же время, видя ее упорство, вспомнив, как его нагло водили за нос, решил стоять до конца, как бы это не выглядело: уж эту возможность увидеть родную дочь, извините, он не упустит.
- Если хочешь знать, - сказал он, - я имею право по закону раз в неделю забирать ребенка на прогулку. Даже обязан принимать участие в его воспитании. Отцовства меня еще никто не лишал.
Люба молчала, смежив крашеные ресницы, и вдруг пошла мимо него прочь. Чемодуров, помня ее привычку - молча делать свое дело, пошел следом.
- Ты куда?
- В милицию. Пусть тебя заберут...
- Да тебя самою первую заберут за оговор! - пытался шутить он, петляя по тропке.
- Не меня, а тебя, - уверенно отвечала Люба , - хотя бы за то, что потратили на тебя время, оштрафуют. А я - женщина, мать, мне вера...
Она зашла в незнакомый подъезд. Тотчас вышла и направилась в середину двора, где стояли в низинке хоккейная коробка и сколоченная из досок горка для катания. Там играли дети.
Люба остановилась, вглядываясь. И, подождав, когда он приблизится, сказала вдруг умиротворенно:
- Вон она, на горке. Смотри свою дочь, - и крикнула: - Алёна!..
От группы детей отделилась девочка, в красном пальто и с ранцем за спиной.
- Мам!.. - спешила она оправдаться, подбегая с виноватым видом. - Я только на полчасика...
Люба ничего не ответила. Бывшая семья гуськом направилась в сторону дома по узкой дорожке, утоптанной в снегу. Чемодуров шел последним.
- Люб, ну ты скажи ей...
- Что?.. - лукавила Люба.
- Ну, кто я ей...
- Алёна, - сказала мать, и Дмитрий сзади почувствовал, что она улыбается, - ты Димку помнишь?..
- Слыхала, - пропищала девочка.
Они остановились на площадке. Чемодуров подал девочке шоколадки. Алёна, глянув на мать, приняла.
Нет, не о такой встрече мечтал Дмитрий в течение нескольких лет! Не узнавал и себя: побоялся обнять, поднять на руки родную дочь. Неужели это была она? Та самая Алёнка, озорная, ясноглазая пышка, бесстрашно падающая в визгливом смехе из рук матери в его руки?.. И сейчас, глядя на эту нескладную, веснушчатую девчушку, в некрасивом пальто, купленном на вырост, которая посматривала на него из-под косой челки как на чужого, чуть сощурившись в невеселой улыбке с рядом широких передних зубов, - он с болью вспоминал свое грустное детство. Узнавал в ней себя, неуклюжего, мнительного и какого-то несчастного мальчика, которого в школе дразнили Чумадуром. Последние годы Дмитрия прошли трудно и серо, с одной лишь яркой мечтой о дочери. И сейчас это внезапное разочарование, эту боль не хотелось пускать глубоко в душу. Ценой былых горьких потерь было выработано в душе устойчивое противоядие от всяких стрессов и бед, искалечивших его молодость. И вдруг он поймал себя на том, что среди этих двух людей он все же больше тянется к бывшей жене, когда-то жестоко предавшей его, и все-таки доброй, красивой и веселой женщине, с которой сейчас было намного проще.
Потом он говорил с Любой о пустяках и общих знакомых. И между тем думал о том, что вот какая это странная штука - жизнь. Два человека, которые когда-то не могли жить друг без друга и стремились к встрече, - теперь уже несколько лет живут поврозь, как чужие, враждуют из-за ребенка. Он знал, что подобное творится во многих семьях. Малышам с пеленок наговаривают небылицы о нехороших отцах, пытаясь воспитать в детях успокоительную для себя нелюбовь к родителю. Дети вырастают, в большинстве находят отцов, сравнивают запавшие в душу характеристики с живым, уже немолодым человеком, что часто не совпадают, - и видят, что их обокрали самые близкие люди. Умышленно, в родительском эгоизме привили им вирус ущемленности, которая с годами превращается в хроническую грусть при воспоминаниях о безотцовом детстве.
Чемодуровы расставались.
- Не приезжай. У нас свой папа есть, - заученно говорила девочка, поглядывая на мать. - Не приезжай...
Чемодуров ехал домой в холодном, дребезжащем троллейбусе, успокаивая себя в конечном итоге тем, что увидел родную дочь. Он вспомнил о том, что она ни разу не назвала его отцом, и сам он не пытался хоть как-то внушить ей это. Со временем ребенок всему даст свои имена, думал он. А пока его дело - платить хорошие алименты и не забывать о праздниках, которые ждут и любят дети.
Однако через неделю он не выдержал, набрал номер телефона.
- Не звони! Папка ругается. Нельзя... - услышал он тонкий голос, утверждающий старый приговор, и долгие, как тоска, гудки... И все же однажды они разговорились. Как понял Дмитрий, Алёна была в квартире одна. Он расспрашивал ее о школе, она подробно отвечала, и все говорила, что мечтает уехать в деревню к бабушке, где провела почти все детство.
Ко дню рождения Дмитрий выслал девочке два красивых платья, заказанных в Москве. Сам не появлялся: боялся новых разочарований; и на самом деле ему казалось, что встречи выбьют девочку из привычной колеи. А под Новый год отправил ей в конверте билет на детский спектакль в оперном театре, приложив пять рублей на мороженое и записку, написанную крупными печатными буквами. А через неделю после спектакля позвонил.
- Я не ходила... - тянула девочка в трубку. - Никто меня не отвез. Так жалко!.. И билет целых рубль восемьдесят стоит... Пять рублей у меня взяли, сказали: в получку отдадут. Не надо, не высылай, у меня все равно ключа от почтового ящика нет. А ты один живешь? А когда женишься?.. А я хочу, чтобы дядя Витя женился. Всегда ругается. И пьет, и пьет...
- Бьет? - спросил Дмитрий.
- Н-нет... А Настя про меня все ябедничает. Я в деревню хочу, я бабушку больше всех люблю... А сколько до лета осталось?.. Посчитай... Ой, много!..
- Скажи мне, Алёна, только честно: дядя Витя тебя обижает?
- Н-нет... Ну, не сильно... Вчера его на диван тошнило, где я сплю... Приезжай...
Чемодурова лихорадило. В голове проносились решения: встреча, удар в нахальную образину, - но опрометчивые он тотчас отбрасывал.
- Слушай, Алёна!.. - кричал он в трубку. - Никому не говори о нашем разговоре! Даже маме не говори. А бабушку люби. И не горюй. Все зависит от тебя... На днях я приеду и мы с тобой обо всем поговорим. Хорошо?..
- Хорошо...
Дмитрий как никогда аккуратно и твердо установил трубку на рычаги.



«Наша улица» № 5 (54) 2004

В ЦЕЛОСТИ

Среди прочих дел, скручивающихся в клубок у неопределившихся в творческом деле людей, идущих исключительно по официальной стезе, школа, институт, работа, интеллектуальный путь самый сложный, я имею в виду творчество вне товарно-денежных отношений, но то и дело, даже постоянно слышу и вижу кормившихся в совке, сделавших творчество профессией, проклятия в адрес не кого-то конкретно (тут у них демократы под хлыст попадают), а новых условий жизни вообще, вместо того, чтобы устроиться кочегаром, лифтёром, профессором, дабы было что на хлеб, и твори в свободном пролёте, но если ты уж такой гений, сам издай свои произведения (продай), получи прибыль и ликуй, но так они не желают, да и не умеют, хотят, чтобы за них это делал кто-то другой, но этот другой невольно станет редактором и цензором, только ему и будешь угождать, так плодится убогость и серость, как она плодилась в совке, тот же, кто делает всё сам, вызывает почти подсознательную ненависть, как будто его гений призван негативные чувства у конформистов возбуждать, и они немедленно сбиваются в стаю, чтобы продолжение советских устоев вернулось навсегда, поскольку свобода творчества в целости нужна единицам.

Юрий КУВАЛДИН

ПОТИХОНЬКУ

Когда всё делаешь потихоньку, то время исчезает, как будто этого измерителя кольцеобразного вращения с места на место вовсе не существует, всуе рассуждать о нём есть беда нашего времени, которое стучит по темени, но абсолютно бесполезно, важно за буквой написать букву, а если не написать, то и не о чём сожалеть, приятнее в радостях жизни тлеть, и за это восхитительное тление получать хорошее вознаграждения, когда не требуется умения для ежедневного хождения к месту распределения после арбузо-литейного вуза, никакая это не обуза показывать своё тело в модном прикиде для вида, везде и всюду демонстрировать своё кажущееся величие, для некоторого отличия от тех, кто вникая по уши в своё дело, не светится нигде и не состоит в иерархической пирамиде, ибо он будет на полке вечности в виде книги.

Юрий КУВАЛДИН

С ДЕТСТВА

И всё-то мне ко времени, каждое лыко идёт в строку, выражение, умными понимаемое, чудаками же пропускаемое не только мимо ушей, но и вдоль позвоночника, заочника вижу чувствительностью, причём, ярче чем очника, в правдивом зеркале стариков, некогда бывших молодыми, уверения в их взглядах вызывают несогласия, впрочем, такими и должны быть взаимодействия возрастов, одни говорят, что ничего не знают, другие в шутку парируют, что знают всё дураки, о собственном же постижении жизни предпочитают умалчивать, поскольку в письменном виде опыт предстаёт больше самой натуры, и в ближнем в этом отношении предполагаем большее, нежели видим снаружи, так и плывём в опыт мастерства с детства.

Юрий КУВАЛДИН

ЛЕКЦИИ

Когда-то в тесном кругу тому приятелю, который распространялся довольно красиво, говорили: «Лекцию не заказывали!», - он по-детски улыбался и умолкал на некоторое время, чтобы каждый имел возможность порассуждать о книгах, о другом в нашем литературном кругу и не говорили, и на корню гасили в зародыше высказывания на бытовые темы, мол, не для того мы здесь собрались, чтобы опускаться до пошлости, и все смотрели друг на друга глазами ребенка, в восхищении внимающим взрослым, в этом было символическое возвышение над прозой жизни, и даже, по другим причинам, обучение риторике, напрочь исключённой из советского образования, да и вполне могли самостоятельно читать лекции, что удивляло некоторых косноязычных профессоров «творческих» вузов, справлявшихся с этим посредственно, нам же закатить лекцию на соответствующем уровне было в порядке вещей.

Юрий КУВАЛДИН

ВЫСОЦКИЙ



ВЫСОЦКИЙ

Владимир Высоцкий и Геннадий Ялович исполняют этюд «Беспризорник» в школе-студии МХАТ. 30 мая 1957 года.


На рубеже 50-60 годов в каждом клубе были свои драмкружки. До всякого театра, до фильмов, до известности, будучи студентами Школы-студии МХАТ Ялович с Высоцким подрабатывали руководителями театральных кружков в клубах. Иду, помню, по улице Дзержинского, у клуба милиции, дом номер 13, вижу объявление о приёме в театральную студию, захожу и прямо попадаю к Высоцкому с Яловичем, имена которых тогда мне ничего не говорили, ну, читай, говорят они, читаю про первопечатника Фёдорова, своё стихотворение, ну они меня сразу и приняли. Записался тогда в студию и симпатичный толстячок Саша Чутко.
Высоцкий категорически запрещал нам называть его на «вы», только на «ты» и по имени. Говорил, не в этом дело. Мы поначалу не знали, что он поэт, сочинитель, что автор потрясающих, энергичных, странных и сумасшедших, ярких, резких и агрессивных сочинений. Однажды он одну песню нам спел, потом ещё и ещё. Да, это блатные песни, мода на которые тогда была ошеломляющей. «В меня влюблялася вся улица и весь Савёловский вокзал…», «Я здоров, чего скрывать, я пятаки могу ломать, а недавно головой быка убил...», «Ты уехала на короткий срок, снова свидеться нам не дай бог, а меня в товарный и на восток, и на прииски в Бодайбо...», «Зека Васильев и Петров зека… и вот - по тундре мы, как сиротиночки, - не по дороге все, а по тропиночке. куда мы шли - в Москву или в Монголию, - он знать не знал, паскуда, я - тем более...», «Что же ты, зараза, бровь себе подбрила, ну для чего надела, падла, синий свой берет, и куда ты, стерва, лыжи навострила - от меня не скроешь ты в наш клуб второй билет!..»
Высоцкий пел абсолютно в духе лагерной послесталинщины блатным голосом. Однажды на втором курсе их педагог Андрей Донатович Синявский (он же Абрам Терц) и его жена Мария Розанова пригласили почти весь курс к себе домой, после застолья пошли в какой-то подвал вместе с Яловичем и Высоцким, и те пели им песни, а хозяева записывали на магнитофон.



Юрий КУВАЛДИН

ВЫБОР

Подойди к деревьям летом, приглядись к листве зелёной, подойди к деревьям осенью, приглядись к листве жёлтой, поищи зимой листву, кроме ёлок не найдёшь, да и на тех, которые вечнозелёные, как пятиклассники в школе, но осенью  красок, конечно, больше, и перепады оттенков тоньше, но всё равно подойди к деревьям, чтобы проанализировать свою деревянную сущность, свойства памяти в полную меру гарантируют напоминания о твоём растительном происхождении, да уж, точно, как нарочно приходится пшеницу сеять и самому становится колоском с его голоском, подобные изменения непривычно в самом себе наблюдать, невозможно себя изъять из мира деревьев, выбор сделан, был дубом и остался дубом, прояви излишнюю смелость, постучись лбом о дубовый ствол, близкий звон разольётся колокольный, извольте, нередко видел себя колоколом, хоть кол на голове теши.

Юрий КУВАЛДИН

ЧИСТОЕ

Чистая критика чистого разума в чистое утро прекрасны, как дождик после палящего зноя столицы, лица чудесны все в критике разума, самого чистого, Кантом омытого, разум разумного милого личика, лучиком света сияет от критики, сущность которой в приветствии нового, ясного, умного, сплошь позитивного, снега страничного чистописание, без препинания до осознания чистого знания сердца привычного, но необычного, осуществляет себя междометие, охи и ахи для чувства развития в чистой воде с глубиной поднебесною, где серебрятся по донышку чистые рыбки с колючими иглами ежиков, мир стал прозрачным от чистого разума, ибо как прежде находит спасение в трансцендентальном развитии разума для оживления каждого смертного.

Юрий КУВАЛДИН

ПО СЕБЕ

Универсальное свойство человека обо всём судить по себе, это и понятно, поскольку правило вправлено в тебя эмбрионально, когда зародышевое твоё развитие через образование зиготы выходит из яйцевой оболочки, чтобы не распространяться далее и популярно, по кому же ещё познавать все хитрости окружающей действительности как не по самому себе, правило аксиоматично, когда открытие идёт за открытием, хотя под вопросом остается многочисленное сокрытие, вот и тем же манером раз в неделю отмечается воскресение, нужда побуждает сильней выражать удивление, и достаток приходит сам собою согласно предписаниям свыше.

Юрий КУВАЛДИН

КУВАЛДИН ПРЕПОДАЛ СТУДЕНТАМ ЛИТИНСТИТУТА




КУВАЛДИН ПРЕПОДАЛ СТУДЕНТАМ ЛИТИНСТИТУТА

Юрий КУВАЛДИН, Илья КОЧЕРГИН, Александр РЕКЕМЧУК, Роман СЕНЧИН (2003)



Как-то пригласил меня Рекемчук на свои занятия со студентами в Литинститут. Я выступил, сказал, что мнений столько тебе выскажут по поводу твоего мнения в коллективе, что впадёшь в глубочайшее сомнение о собственном мнении, сличая его со мнениями, высказанными коллегами и просто случайными людьми, коих вокруг тебя столько, что падёшь ниц от собственной ничтожности и малозначимости, что и происходит всюду и повсеместно с теми, кто эти мнения выслушивает и старается подладиться под них. Чтобы не было сомнений, необходимо отстранится с юных дней от людей, переселиться в мир умных книг и письменно вырабатывать своё единственное и неповторимое мнение о мире и человеке. Для этого и придумано писательство. Но литературой занимаются от рождения до смерти, и только потом будет ясно, состоялся писатель, или нет, потому что все побочные дела уйдут в сторону и останутся только тексты, и добавил свою формулу: писательство дело загробное. И, разумеется, возникла мхатовская пауза, лица студентов выражали полнейшую растерянность. Александр Евсеевич воскликнул: «Юрий Александрович, вы тут всех моих студентов запугаете, они перестанут учиться!»



Юрий КУВАЛДИН