Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

С ЧЕТВЁРТОЙ СИМФОНИЕЙ

Тоскливо, стальное небо легло на землю, после Рождества обязан идти Новый год, но в этой епархии всё наоборот, заткнут рот, такой у нас небосвод, внемли не ему, а Малеру с четвёртой симфонией, налил чашечку чаю, включаю Малера, и что самое главное, он всегда во всеоружии, кнопку нажал и Малер зазвучал, а ведь и над ним лежало свинцовое небо, и надобно было заботиться о «куске хлеба», но с годами эта потребность исчезла, во второй реальности и скрипки играют сами, и флейты им подпевают, и лошадки везут под колокольчики счастливцев через зимний лес под сиянием звёздных небес, всё само совершается в пьесе, компонует природа красу, при рождении нового чуда развивается тема повсюду, где есть чуткая к нотам душа, не напрасно она обнаружена за тяжелыми тучами по случаю, если флейта сближает века.

Юрий КУВАЛДИН

ХУДОЖНИК ТРИФОНОВ, БАРД БАЧУРИН, ПИСАТЕЛЬ КУВАЛДИН (у Кувалдина в гостях. 2002)



ХУДОЖНИК ТРИФОНОВ, БАРД БАЧУРИН, ПИСАТЕЛЬ КУВАЛДИН
(у Кувалдина в гостях. 2002)
БАЧУРИН: Обратите внимание, оказывается, я могу рассказать о некоторых песнях... Это был 70-й год. Я вытащил блокнотик и написал... Я посмотрел на них, и вот, что они уже... листья там летят, и прочее... И всегда к деревьям испытывал нежность, не знаю почему, но я вырос с ними, с деревьями, поэтому написал: “Дерева вы мои, дерева...”. Написал вот эту первую строчку. А дальше я не знал, что - трава, дрова, там, знаете, раз дрова, два дрова... Можно было любую рифму подобрать. Но потом, у меня стоит там, в блокнотике, и - терема. Одна еще как бы рифма появилась. И вот начал катать. И уже в трамвае началась вот эта вот... Вирус начал работать. То есть, можно сказать, что песня “Дерева” написана мною в трамвае. Как говорят, все самое хорошее написано на коленке, на подоконнике. Вот на ходу чего-то, прибегаешь и... Отделка-то потом уже идет. Когда я начинаю это рассказывать, то это вызывает смех. Вот чего я больше всего боюсь, это вызывает смех... Зачем так эту этимологию песни вспоминать?! Как она зачалась, да как она... Может быть, это не нужно делать, может быть... Ради “Дерев” (Бачурин берет гитару и начинает петь):

Дерева, вы мои дерева,
Что вам головы гнуть-горевать.
До беды, до поры
Шумны ваши шатры,
Терема, терема, терема.
Я волнуем и вечно томим
Колыханьем-дыханьем твоим,
Что ни день, то весна,
Что ни ночь, то без сна,
Зелено, зелено, зеленым!
Мне бы броситься в ваши леса,
Убежать от судьбы колеса,
Где внутри ваших крон
Все малиновый звон,
Голоса, голоса, голоса.
Говорят, как под ветром трава,
Не поникнет моя голова,
Я и верить бы рад
В то, о чем говорят,
Да слова, все слова, всё слова.
За резным, за дубовым столом
Помянут нас недобрым вином,
А как станут качать
Да начнут величать
Топором, топором, топором!
Ах вы, рощи мои, дерева,
Не рубили бы вас на дрова.
Не чернели бы пни,
Как прошедшие дни,
Дерева, вы мои дерева!

Маргарита ПРОШИНА ПОТОК СОЗНАНИЯ АНАТОЛИЯ КИМА

КЛАССИК ПРОЗЫ АНАТОЛИЙ КИМ


На снимке: Анатолий Ким и Маргарита Прошина.

Маргарита ПРОШИНА

ПОТОК СОЗНАНИЯ АНАТОЛИЯ КИМА

Конечно, я взлетаю в поэтическую высь, на которую постоянно из вещи в вещь переходит Анатолий Ким, душа которого проявляется постоянно в акварельной размытости и неопределённости. Здесь надо сказать о полифонии языка писателя. С одной стороны, он повествует о своём герое, человеке, как правило, неудачном, несчастном, как скажем, в «Луковом поле», сразу вызывающем поговорку «Луковое горе» или «горе луковое», а там и Достоевский в «Записках из мёртвого дома», когда такое же луковое горе - сел в острог за луковку, то есть убил человека из-за луковки.
Ким склонен обходиться картинной методикой повествования, как художник, работающий красками, а не как психолог-философ, как Достоевский. Впрочем, это не умаляет силу произведений Анатолия Ким, и чем дальше в хронологическом порядке он уходит от начальных своих произведений, тем ближе он подходит к земле, и я вижу его с молотком и гвоздями, сколачивающим какой-то помост для перехода через ручей.
Ким в этом смысле предстает для меня окультуренным почвенником, что является мейнстримом всех его книг: «Голубой остров», «Четыре исповеди», «Соловьиное эхо», «Нефритовый пояс», «Собиратели трав», «Вкус терна на рассвете», «Поклон одуванчику», «Луковое поле», «Лотос», «Стена», «Онлирия», «Близнец», «Остров Ионы», «Белка», «Отец-Лес», «Сбор грибов под музыку Баха»…
И наиболее органичные вещи у него связаны с лесами, полями, лугами. Он как бы чуждается интеллектуальной городской среды.
Он привлекает детской наивностью, которая содержит в себе такие понятия как чистота, искренность, непосредственность. С этой точки зрения Анатолий Ким является ярким приверженцем пантеизма, обожествления всего живого. Но это тоже наив. Поэтому он и грациозно прыгает белкой по лесам.
Однако возносит над всем поверхностным его необычайно богатый синтаксис. Вот где зарыта альфа и омега писательского мастерства Анатолия Андреевича Кима.
Есть такой яркий приблатнённый певец Аркадий Северный. Он может передовицу «Правды» времен «бровеносца» исполнить так, что вы расплачетесь. Значит, я подхожу к искомому. Неважно о чём писать. Важно как! Вот этим «как» Ким владеет в непревзойдённом совершенстве, как Ойстрах владел скрипкой.
Что говорит нам музыка? Да ничего она нам не говорит. Она поёт. Она будоражит душу. Она входит в нас через слух. Можно при этом думать о чем угодною. Вот тут из зала мне подсказывают, что она возвышает. А я возражу, она вызывает чувства скорби при прощании с телом в морге. Там тоже любят включать скрипку. Понимаете? Всё зависит от интеллекта слушателя, от его объемного восприятия жизни. Он полностью отдаётся волнам гениальной музыки, выходя из своего самосознания, как бы теряет самого себя, выходит за рамки обычного социального мышления, сковывающего душу. Это мы называем, пусть, музыкой сфер.
Опять повторяю. Всё зависит от мастерства художника. В литературе много примеров, когда малоинтересный человек в жизни, становится гением в литературе. Один Андрей Платонов, почти деревенщик, как бы сейчас сказали, чего стоит. Тут и произрастает дерево плотника прозы Анатолия Кима.
Это в чистом виде поток сознания. И Ким стартовал в то время, когда этот поток стремительно вошёл в моду, например, у Франсуазы Саган, или даже как у Валентина Катаева с его новой прозой.
Вот, пожалуйста, пример, как пишет Ким:
«Все истинное - в том настоящем времени, в котором вы себя ощущаете, но которое тут же становится пpошлым - и yже не ваше. Вся моя пpожитая жизнь y меня отнята, ничего я не могy веpнyть. И последние дни, что сижy на этой пpоклятой койке, я мyчаюсь одной маленькой чепyхой, только ею и занята моя голова. Вдpyг почемy-то вспомнилось детство, я был сыном yпpавляющего имением, мы жили в господской yсадьбе, а сами хозяева жили в Москве. Имение находилось в лесной глyши, pядом не было, очевидно, людей нашего кpyга, и мне игpать было не с кем, все детство я пpовел без дpyзей. Единственным свеpстником, с кем мог я водиться, был сын кyхонного мyжика Лаpиона, мальчишка коваpный, с мелкими плебейскими чеpтами лица, такой же тощий, деpганый, как и его отец, котоpый и сyетился, казалось, лишь потомy, что хотел скpыть от дpyгих, насколько он никyдышный, слабосильный, мелкий. Сынишка его совеpшенно затиpанил меня. Титком его звали. Бывало, зазовет меня кyда-нибyдь в коpовник пли на конюшню, изобьет да еще повалит в навоз, а потом сам и тащит меня, плачyщего, за pyкy домой: мол, вот ваш баpчyк, баpыня, неслyх и озоpник, полез в навоз и платье измаpал…»
Читая длинные периоды многоголосой прозы Кима, невольно подпадаешь под его влияние, словно ты слушаешь четвёртую симфонию Малера.
Почему я часто прибегаю к подобным сравнениям. Да потому что форма постоянно преобладает над содержанием, потому что форма и есть содержание. Льётся, поётся, а не понимаешь, как этого добивается автор. Вот я чуть-чуть нащупала нюанс поэтического прозрения в прозе. Но смысл, но музыка:
«С того дня я стал всюду собирать листки чистой бумаги, резать их под один размер и сшивать в крошечные альбомы. Я научился затачивать карандаши так же отлого, ровно и остро, как Захар Васильевич, и игольчатыми кончиками самых дешевых карандашей сотворял на белой бумаге живые миры кустов, трав, прибрежных сосен над Окою, далеких облаков в ясные дни и грозовых туч в ненастье. Свою манеру рисования я приобрел сразу и навсегда и без всяких усилий, школ и ученичества. Произошло это потому, что с первой же попытки рисовать я отнесся к линии как к носительнице воли и дыхания жизни. Поэтому рисовать было так же хорошо, просто и естественно, как видеть во сне живую мать, любоваться синей Окой, солнцем в ряби ее широких вод, весенними караванами журавлей и гусей, - чтобы видеть перелетных птиц, я поднимался чуть свет и подолгу простаивал в проулке за дровяными сараями… Сны о матери были для меня столь же необходимыми тогда, как и купание в жаркий день, вечерние игры на берегу реки, как самый первый, самый жадный глоток воды после утомительной работы на картофельном поле. Воду, тpyд, небо и веселье детства я имел в достатке, несмотря на казенный, недомашний распорядок детдома, но матери не хватало, не было постыдной для всякого мальчика, но таинственной прелести материнской ласки, - и взамен этого бог дал мне возможность рисовать….»
Ким свободно уходит в себя, пролетая голубем над уставшим героем, взмывает в облака, нисколько не сомневаясь, что и читатель возносится над мирскими заботами вместе с ним. Чтобы лучше с высоты разглядеть землю.
Нежно звенящая трава, поющая листва, смеющиеся цветы, гудящие пчёлы в тот момент, когда седой дряхлый старик До Хок-ро пытается взять в охапку груды пустых бутылок, а они всё падают из его рук, а люди посмеиваются, удаляясь в поля, где стоит забор с цифрой 80, и как это понимать, то ли знак бесконечности, то ли ноль прожитых лет, а с другой стороны забора опять вижу то же поле жизни, а сам где-то в размытых облаках, не вижу себя, а люди идут и идут туда, где им предстоит собирать травы. Очарованная я не могу оторваться от мелодики Анатолия Кима, ведущего симфонию своей прозы прямо в моё сердце, трепещущее с такой же силой, как оно волнуется от второго концерта Рахманинова.

В книге: Маргарита Прошина "В потоке классики", издательство "Книжный сад", 2020

ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ НОВОГО ДНЯ

Вариации на тему нового дня призывают помимо воли вернутся в день вчерашний из-за того, что новый день ещё был пуст как барабан, изъян в сравнении, но так и есть, день новый с успехом скопирует старый, следуя приёмам многократных повторов в каждой вещи Чайковского, с повышениями и понижениями, и в этом повторении есть фундаментальная сущность жизни, потому что всю дорогу необходимо из нового дня возвращаться в день вчерашний с известными вариациями тем, когда как барабан пуст был он, но так и остаётся в этом сравнении изъян, поскольку старый скопирует с успехом новый день, наводя тень на плетень, дабы каждому было ясно, что жизнь в своей сущности фундаментальна в повторении барабанной тени на пустом плетне, на фоне которого стоит, указательный палец ортогонален лбу, фигура, пытающаяся идентифицировать тень на плетне со вчерашним днём.

Юрий КУВАЛДИН

ЧАЙ ЗАВАРИВАЮ В ЧАШКЕ

Чай завариваю в чашке, прикрываю блюдцем, щепотку листового бросаю в чашку и ошпариваю кипятком, после этого накрываю блюдцем, пачку сначала вскрываю с чёрным листовым чаем, серебристая фольга под усилием пальцев расходится, указательный и большой палец проникают внутрь к твёрдым сухим чаинкам, ложечкой чайной удобнее, нет только пальцами щепоточку, и в фарфоровую чашку, тихий стук, как сахарный песок звук, но легче, мелодичнее, тише, чайник кипит, пар струей летит к потолку, и ошпариваешь сухие, скрюченные, твёрдые чаинки крутым кипятком, тут же блюдце под рукой, донышком на чашку, не волнуйся, успокойся, расширяйся в мастерстве, как чаинки в кипятке.

Юрий КУВАЛДИН

НЕЧТО ОРИГИНАЛЬНОЕ

Когда вот сейчас что-то пишешь, то должен понимать, что это давно было, ты перелетаешь из сей минуты, скажем на десять лет вперёд, тогда острее возникает понимание убежавшего времени, к которому относишься вполне снисходительно, потому что ты навсегда «отпечатан», но чтобы с головой погрузиться в текст, никогда не должен останавливаться и расслабляться, и этот путь я избрал себе с детства, когда все куда-то бежали, а я писал, когда носили тогда узкие брюки, я ходил в клешах, всегда хочется сказать что-то против себя в прошлом, ведь когда-нибудь это вернется, бесспорно, в этой философии есть нечто оригинальное: когда все ходили пешком, ты ездил на своей машине, когда все сели на машины, ты стал ходить пешком и, главное, одни всю жизнь живут в жизни, а ты постоянно живёшь в тексте (примеры для ясности: Достоевский в тексте, Малер в нотах, Малевич в картинах… etc, константы, живее живущих в жизни).

Юрий КУВАЛДИН

БЕЛОЕ НА ЧЁРНОМ

Я ехал на машине, и не понимал, где я еду, стемнело в четыре часа дня, зажглись тусклые фонари, пошёл снег, хлопьями залепляя лобовое стекло, я включил дворники, передо мною маячили красные огоньки габаритов впереди идущих машин, на светофоре все встали, я сначала включил поворотник, а потом магнитофон с Брамсом, поворотник пощелкивал, Брамс подпевал третьей частью третьей симфонии, хорошо, тепло, дневная ночь, тут же включилась зелёная стрелка налево, все поехали и я поехал, из-за белизны на чёрном фоне разобрать, ошеломляющий контраст, ничего нельзя, только на асфальте чернели влажные от реагентов проплешины и в жиже колеи от машин, мрачный город вёл меня куда-то между заборами и железными дорогами, мимо блочных строений прошлого века, и допотопных ржавых гаражей, людей на улицах заметно не было, в машине было тепло, а с Брамсом умиротворённо, все ехали куда-то, и я ехал.

Юрий КУВАЛДИН

СКРЕЩЕНЬЕ

Не почему, не потому, а просто ноту «до» скрещиваю с «альфой», перескажите, пожалуйста и будьте любезны, своими словами для начала что-нибудь простенькое, ну, хотя бы Второй концерт для фортепиано с оркестром Рахманинова до минор, op. 18, а без названия мы бы не знали, что это звучит, а без слова «Рахманинов» вообще бы запутались, какое существо это «до минор» пропело, или понятие камня в слове «Пётр», то-то и оно, что камень неуловим, камень он и есть камень, даже скала, поэтому так много у нас Петровых, ну куда не бросишь взгляд, всюду Петровы, ибо люди желают быть каменными, как Петроверигский крючковатый переулок между Маросейкой и Старосадским, или как Карадаг у Волошина, но «до-ре-ми-фа и соль-фа-ми-ре-до» мне голубя понятнее, и замечая голубя на газоне, сразу же спрашиваю у него фамилию,  а то маскируется под неизвестного, вот тут и зарыта собака множества существ, подобных камню, камень Пётр размножился повсюду, и в Высокопетровском монастыре на Петровке, на Петровских линиях, у Петровских ворот и даже в Петропавловском переулке, по которому я обожаю ходить к любимой сердцу Хитровке.

Юрий КУВАЛДИН

ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК

Его, щуплого и маленького, никогда почти не видно было, занимал лишь треть стула, сжав колени, слушал всех и каждого с преувеличенным волнением, но молчаливо, потупив взор, неизменно присутствовал в сложившейся за десятилетия компании по тому или иному поводу, у друзей на вечерах в ЦДЛ послушно исполнял массовку, даже когда а зале было пять человек, но чтобы он сам что-то представил, такого не было, хотя все что-то говорили, выступали, пели под гитару, но он никогда не испытывал собравшихся собственным словом, не отдавая себе в том отчета, но когда хлопали, он хлопал, поднимали рюмки, поднимал, теперь, похоже, одним хорошим человеком стало меньше, он как-то незаметно исчез, о нём даже не вспоминали, так и не узнав, кто он и откуда, и не заметили его исчезновения, так произошло, видимо, ради других, поскольку хороший человек никогда никого не побеспокоит.

Юрий КУВАЛДИН

СУГУБО ПОЗИТИВНО

Сугубо позитивно смотреть на вещи опасно из-за недоброжелательности окружения, которое не устраивает твоя тактичность, культура абсолютно музыкальной фразировки, да и вообще пребывание в другом измерении, поскольку окружение не любит одиночек, не разделяющих точку зрения окружения, которое находясь в самой гуще социума, неотрывно следя за временем, никогда не одобрит твой сложный технический приём по уходу в текст стратегических далей, где только классики места себе облюбовали, и не имеет смысла вступать в полемику с окружающими вещами, у которых после хорошего старта наметился некоторый спад, а у тебя только вертикальный подъём по превращению себя в выверенный мастерством текст, это тоже важно, конечно же, но на всякий случай помни, что вещи за тобою пристально наблюдают, и время от времени палки в колёса вставляют.

Юрий КУВАЛДИН