Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

ИГРЫ

Сцены из спектаклей жизни современников протекают на глазах за прозрачными бетонными стенами многоэтажек, иными словами, как бы ни прятались актёры от зрителей, вся их подноготная ясна как белый день, довелось и вам наблюдать картины, сокрытые от глаз себе подобных, для разговора игры очень полезны, и каждый предпочитал потолковать по душам об этом, ведь в любой среде происходит одно и то же., правда, на разных культурных этажах и с разной умственной оценкой, но одно и то же, прочий материал упоминается, но лишь в контексте личных взаимоотношений, долгое время играли с закрытыми глазами, была некая усредненность взгляда, но в конечном счете все из роддома попадали на кладбище, когда, казалось бы, было нарушено равновесие игры, но это была сущая близорукость от усталости, поскольку постоянно новенькие существа выскакивали на сцену с незамысловатым сюжетом, ох, как говорит Мандельштам, «Когда бы грек увидел наши игры…».

Юрий КУВАЛДИН

ОТВЛЕЧЕНИЕ КАК ЛЕЧЕНИЕ

Крепло чувство уверенности в себе, и слабость исчезала рассеивавшейся пеленой, отвлекали вечно шумящие дети на новой площадке среди деревьев, миниатюрные собачки в роскошных одеждах на тоненьких ножках, но больше вызывало прилив сил погружение в себя, или же, напротив, активное впитывание внешнего во внутреннее, когда метафора воздуха как целостности бесконечности соответствовала «скворчонку в виске», возвращаясь к Булату, какое-то время, которое невидимым флёром исчезало за поворотом, находило в мимолетном моём состоянии некое успокоение, поскольку расстилалось на «Земляничной поляне» с огромными уличными часами без стрелок, и всё это объяснялось усиленным желанием отвлечься как бы от самого себя, почти по доктору Чехову, и это, в общем-то, удавалось, если учесть отклик моего сердца, стучавшего с ещё большей силой.

Юрий КУВАЛДИН

СТАНИСЛАВСКИЙ ИЗ РОМАНА ЮРИЯ КУВАЛДИНА "РОДИНА" Глава двадцать четвертая



СТАНИСЛАВСКИЙ ИЗ РОМАНА ЮРИЯ КУВАЛДИНА "РОДИНА"


Глава двадцать четвертая





- Всякое ограничение ведет к счастью, - сказал Фаллос, вежливо откланиваясь, запахиваясь в слепяще-красный плащ, и чуть-чуть белое, шелковое, снежное, метельное выглядывало.
Миле тяжело было поднимать голову, тяжело поднимать руку, лежащую, как у покойницы, на груди; она только пальцем шевельнула, указательным, но Фаллосу этого было довольно, чтобы понять, что Мила видит его и прощается с ним.
Профессор Станиславский был одет в зеленый халат и в такую же зеленую шапочку; он ходил по сцене и все время кричал на своих пациентов:
- Не верю!
- Да, чтоб ты провалился! - жутко крикнул какой-то артист.
И Станиславский самым натуральным образом провалился, на лифте, который вдруг ни с того ни с сего помчался, скоростной, вниз, так, что дух у Станиславского захватило, только пенсне успел удержать на носу, потому что оно хотело остаться на семнадцатом этаже. Внизу двери лифта открылись, и Станиславский вышел, прошел вестибюлем нового дома, прошел сквозь стеклянные двери в тамбур, к железной двери с домофоном, нажал черную кнопку и вышел. А если бы лифт вниз не упал, так бы и репетировал себе, репетировал, репетировал с актерами, репетировал с артистами, с исполнителями репетировал, репетировал, строил мизансцены, выстраивал, как гараж, четвертую стену подчеркивал, спиной на венских стульях к зрителям, то есть к этой четвертой стене сажал, и все репетировал, репетировал, репетировал и репетировал; репетировать, репетировать, репетировать и еще раз репетировать, как говорил великий Ленин, потому что с первого раза никогда ничего не получится, репетировать и почаще орать на весь зрительный зал, орать исступленно, надрывно, как будто тебя грабят в трамвае, орать:
- Не верю!
Сигнальное устройство домофона запищало, и Станиславский толкнул дверь. Он вышел во двор, огромный двор нового дома, с гравиевыми дорожками, с качелями, с тощими молоденькими деревцами, многие из которых не принялись. Он обогнул дом и вышел, перейдя улицу, к Москве-реке, по которой в этот момент шла самоходная огромная баржа. Станиславский в своем красном плаще с белым подбоем встал над рекой, специально нашел высокое место, как утес, встал в позе Ленина со вскинутой рукой над рекой, как буревестник какой-нибудь; ветер рвал красный плащ, белые волосы. Потом Станиславский увидел трехпалубный корабль, идущий из-под моста, и на верхней палубе узнал артиста Борисова, который играл на гитаре и пел:
Что так сердце, что так сердце растревожено,
Словно ветром тронуло струну,
О любви немало песен сложено...
- Хорошо поет! - сказал Станиславский.
- Хорошо! - поддержал Немирович-Данченко.
Мила смотрела на них и умилительно плакала.
- Конечно, - начал Станиславский, - уже в древней литературе можно найти меткие описания шизофрении...
- Шизофрения?
- Шизофрения.
- Как и было сказано?
- Как и было сказано... Например, в Священном Писании выделяются два основных симптома шизофрении - аутизм и расщепление: “... встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом, он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями, потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его; всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни... И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: имя мне легион, потому что нас много”.
- Имя нам легион, - прошептала Мила, шевеля указательным пальцем.
Доктор продолжил:
- Шизофрению часто называют королевской болезнью. Речь при этом идет не только о том, что она часто поражает умы выдающиеся и тонкие, но также и о ее невероятном богатстве симптомов, позволяющем увидеть в катастрофических масштабах все черты человеческой природы. Потому описание шизофренических симптомов оказывается неизмеримо трудным и всегда наивысшим и наиболее рискованным критерием психической проницательности.
- Конечно, благо народа - высший закон, - сказал Немирович-Данченко, поглаживая белую бородку.
Он смотрел, как Станиславский вернулся с реки к двери, при этом обнаружив у этих дверей двоих в спецовках; у одного в руках был разводной ржавый ключ, у другого - моток алюминиевой проволоки. Двое жали кнопки, прикладывали какой-то ключ, но дверь не открывалась.
- Вы к кому? - строго спросил Станиславский.
- В 58 палату.
- Ну, нажмите 58. Нажали, зазвенел звонок, но никто не открывал.
- А у них еще трубку не поставили, - сказал с гаечным, то есть разводным, ключом.
Станиславский приложил круглую головку ключа к медной впадине, дверь запищала, и он открыл ее. Двое прошли вперед.
- Мы свои, мы не шпионы, - сказал один.
- Как раз шпионы сейчас и работают водопроводчиками и электриками, - сказал Станиславский.
- Да что вы! - усмехнулся другой.
- Точно, - сказал Станиславский. - Засылают из Америки и специально устраивают водопроводчиками и электриками. Из ЦРУ.
- Да бросьте вы смеяться! - сказал с разводным ключом.
- Я не смеюсь! - строго сказал Станиславский, подходя к лифту и вызывая его нажатием кнопки. Машина лифта заработала.
- Украина где? - спросил Станиславский.
- На месте.
- Скоро одна, может, Московия останется, - сказал Станиславский. - Все отвалится: Урал, Сибирь, Новгородская республика...
- Но русские-то останутся! - даже как-то психанул электрик.
- В том-то и дело, что русских не останется. Кончатся русские, не будет русских, конец пришел русским! - повысил голос Станиславский.
Лифт подъехал, двери открылись, и все вошли в кабину.
- Вам какой? - спросил Станиславский.
- Четвертый, - сказал с разводным ключом. - А кто же будет вместо русских?
- Как кто? - удивился Станиславский. - Американцы! Водопроводчики и электрики из ЦРУ!
Они вышли на четвертом этаже, а Мила поехала к себе. Она лежала, отравленная запоем смерти, и ехала на лифте.
Состояние неизвестности уже бывшего, причем, натурально бывшего, но не настоящего, а бывшего вымышленного с последующим вхождением в будущее.
Она проснулась с тяжелой головой и долго не могла понять, где она. Хотела пошевелить рукой, и даже чуть-чуть пошевелила, но сразу же тошнота и зелень в глазах появились; Мила чуть сползла с подушки, и ее вырвало желчью. И сразу как будто полегчало: жар спал, и голова стала холодной. И даже зрение вернулось: Мила увидела лепнину потолка маленькой комнаты, край шкафа, люстру. Потом она опять провалилась и проснулась только ночью, чтобы сходить в туалет. Она попыталась встать, но тело не слушалось и вдруг начало трястись так, как будто в камнедробилке оно помещалось. Зубы стучали о зубы и изредка прикусывали язык и внутреннюю кожу щек. Тем не менее, Мила встала на ноги. Слабый свет падал из окна от уличных фонарей. Мила пошла, держась за стены и мебель в уборную. Голова очень сильно болела, и свистело в ушах, тошнота поднималась к горлу и перехватывала дыхание. Она блевала желчью прямо на пол и на подол рубашки. Наконец, нащупала выключатель в уборную, открыла дверь, свет зажегся. Вот синий унитаз. Мила опустила сиденье, задрала подол рубашки и села; звонкая струя ударила в дно унитаза. Мила почувствовала облегчение. Захотелось и какать; и Мила с удовольствием покакала. Когда она какала, то весь организм сосредоточился на каканье и тошнота прошла, и голова перестала болеть. Приятная испарина выступила на лбу. В голове было пусто, как на белом экране перед кинопоказом.
Мила задремала на унитазе.
И это был первый за многие дни спокойный сон. Потом она упала с унитаза головой вперед, отворив дверь в коридор, и проснулась. Увидела себя лежащей на пороге уборной, хотела о чем-то подумать, но не думалось, и опять вырубилась. Долго ли спала - неизвестно, но когда проснулась, голоса не замедлили явиться, снизу, откуда-то из-под пола, от нижних соседей:
- Смотри, эта КПСС на пенсию вышла, нигде не работает, жрет ханку каждый божий день, и мать согнала в могилу!
Мужской бас поддержал:
- Таких пьяниц я давил бы собственными руками. Кажный день у нее новые хахали! Ну, кажный божий день!
В слове “каждый” голоса произносили вместо “д” звук “н”, “кажный”. Мила дрожала от страха, слушая. Одна половина в Миле говорила:
- Это тебе кажется. Это звуковые галлюцинации!
Другая:
- Нет, старуха, это не галлюцинации - это нижние соседи.
Милу бросило в жар: а что, если действительно о ней так говорили? Ноги не слушались, дрожали, не держали тело. Хорошо, подумала она, что голова работать стала. А то одни видения какие-то были. На кладбищах была. Была? Или представилось?
- Когда же все это кончится?
- Это-то кончится, - сказал Станиславский в красном плаще. - Но вот кончится ли шизофрения?!
- Разве я больна шизофренией? - спросила у него Мила.
Станиславский стоял в проеме кухонной двери и поблескивал очками.
- Пока нет, - сказал Фаллос, - но готова вполне.
Мила отвернулась и сдавила голову ладонями.
Затем достала из холодильника курицу и стала её варить. Когда вскипел бульон, она подряд съела три тарелки... Без хлеба. Обжигаясь. Торопясь. Балдея. Пьянея от бульона.
Раскрасневшись, она быстро пошла опять на диван, легла и заснула крепчайшим сном. Спала она трое суток с редкими перерывами, чтобы сбегать в уборную. Делать ничего не хотелось, хотелось просто лежать и смотреть в потолок, лежать и бездумно дремать. Она лежала и дремала. И улыбалась изредка. А когда о чем-нибудь вспоминала: о Велесе, о Сталине, о Саврасове, то в страхе озиралась и заслонялась ладонями.
Потом, проснувшись и что-то вспомнив, побежала в прихожую к шкафу, открыла створку: топор был на месте. Мила улыбнулась, взяла его и принялась рассматривать, и рассматривала долго, то у окна на кухне, то у окна в маленькой комнате.
Затем она отправилась в ванную мыться. И когда начала мыться, вспомнила, что друга Воланда-Фаллоса положила под подушку, и ей захотелось поглотить сейчас его, но лень было выходить из-под горячего душа и не хотелось гладить себя по вагине, а хотелось просто хотеть, но ничего не предпринимать к осуществлению желания. И в этом было счастье. Хотеть, но не добиваться, не стремиться, не предпринимать усилий к разрешению конфликта, идти по фарватеру, не приближаясь ни к правому, ни к левому берегу.
Она намылила голову, намылила волосы на лобке и между ногами, намылила волосы под мышками, намылила отвислые груди, намылила тощие ягодицы, намылила ноги, намылила руки, намылила лицо; и снова включала душ, крепкий горячий и крепкий холодный, и горячий, и холодный. И мелко вибрировала, и легкая тошнота, как воспоминание о предсмертных судорогах мучительного похмелья, напоминала о том, что исключительно важным психотерапевтическим фактором является свобода. На шизофренический психоз можно смотреть как на освободительный взрыв: Мила срывает путы прежних норм и способов поведения, которые не раз ей досаждали, и перед ней открывается новый мир. В этом открывшемся перед ней мире иногда она чувствует себя властелином, однако чаще оказывается побежденной и захваченной этим же ей самой сотворенным миром. Нельзя больную силой тащить назад, в клетку нормальной жизни. Скорее следует постараться показать Миле, что в обычной жизни также есть вещи, которые могут привлечь и заинтересовать ее, что эта жизнь не такая уж серая и безнадежная, как она ей представляется, и что теперь, после прохождения через психоз, она входит в эту жизнь с более богатым внутренним опытом; это может позволить ей жить иначе, имея более глубокий взгляд на себя и на окружающий мир. И крепкий холодный душ, и крепкий горячий душ, и побольше мыла, потому что Мила любила мыло, оно ей было мило. Мила любила мыло, мыло любила Мила и мылась каждый день с мылом, только несколько недель или месяцев после смерти матери и похорон ее на Ваганьковском кладбище не мылась Мила мылом, потому что сил и времени не было, чтобы мыться Миле с мылом, хотя, надо много раз повторять, чтобы остальные запомнили, что Мила очень любила мыло. Она намылилась еще вся и мылом, и жидким мылом и твердым мылом, и советским мылом и немецким мылом, и горьким мылом и сладким мылом, и ароматным мылом и хозяйственным мылом; все это смыла с себя вместе с потом, вместе с грязью, вместе с кожей, вместе с лимфой, вместе с кровью, вместе с печенью, вместе с кишками, вместе, итак, еще раз все вместе с мылом помоем Милу!





“Наша улица”, № 4-2000, № 5-2000, № 6-2000,
а также в книге “Родина”,
Москва, издательство “Книжный сад”, 2004.
 

ОБЫКНОВЕННОЕ

Скажи другу, чтобы нашёл себе подругу, с которой будет вальсировать по кругу, сопротивляясь недугу в пургу и вьюгу, что одно и то же, и на что это похоже, на прохожего под весенним солнцем, на которого взираю с двенадцатого этажа в оконце, чтобы испить Москву-реку до донца, нельзя иначе, ведь обыкновенное дело - душа запела, не согласуясь с телом, обыкновенная метафора свободолюбивого аф-ф-ф-ф-тора в обыкновенный день, который подкатил обыкновенно, не интересуясь моим состоянием, поскольку я тоже не особо заинтересовался новым днём, который был продолжением предшествующих дней, когда как заведённый исполнял прилежно писательский урок в двадцать тысяч знаков, таким образом сам из себя представляя дни, крутящиеся в циферблатной жизни без устатку по кругу без страха под минорную фугу Баха.

Юрий КУВАЛДИН

ПОНАРОШКУ

Если налево пойду, на улицу выйду, если направо пойду, в переулок выйду, если прямо пойду на бульвар выйду, если через проходной двор пойду, на площадь выйду, если назад пойду к магазину приду, если по диагонали пойду, до аптеки дойду, полная свобода передвижения от смерти до рождения, как у Льва Николаевича, роман которого «Войну и мир» можно сократить до названия, не взирая на чины и звания, потому что не знался с Фёдором Михайловичем, который пойдет налево, придёт к обеду, чтобы беседу вести с самим собой, как каждый настоящий писатель беседует сам с собой, одну фразу прикрепляя к Наташе Ростовой, другую к Мадам Бовари, третью к рыцарю пролетарской революции Копёнкину, потому что «ребёнками» революцию делают, те вообще на месте не сидят, по прямой редко ходят, всё норовят через забор перелезть, а то и сломать забор, вздор сущий, Всемогущий посмеивается, глядя из своего окошка на всю эту «суматошку», лишь старики знают о жизни всё, ведь она идёт понарошку.

Юрий КУВАЛДИН

КРАСОТА УВЛЕЧЕНИЯ

Улавливали фокусировку на деталях эстетического характера, капители, карнизы, наличники, фризы, портики, состояние ночное без подсветки, то же в ночи с бьющими снизу вверх направленными лучами, увлечение чтением совершенствует кровообращение увеличенных мастером синтаксических конструкций, лучшее средство, состоящее сплошь из тайных помыслов, подбито под удовольствие восприятия, иначе нельзя, приятели, дом строится не для жизни, а для искусства, взволнованные глаза справа налево по диагонали вгоняли в восторг первостатейные архитектурные, скульптурные фрагменты, интеллект воплотился в арку, держащую мост и этажи, всемерно подчёркивая неуловимые реальности кантилены, чтобы безоглядно, безрассудно, интеллигибельно, иначе говоря, посредством интеллектуальной интуиции принимать участие в созидании, поскольку совершенно очевидно, что лечение влечением преувеличивает до восторга значение красоты увлечения.

Юрий КУВАЛДИН

ЧУВСТВО МЕРЫ

Чувство меры есть составная часть художественного вкуса, та часть, которая подобна врачебной рецептуре, породившей новейший литературный стиль рецептуализм, а в прошлом преобразившей врача Чехова в гениального писателя, поначалу веселившего народ юморесками, лоскутами фельетонов и скетчей, а в развитии, благодаря всё той же врачебной рецептуре, приведшей к высотам интеллектуальной импрессионистичной литературы, при чтении которой утончённый эрудированный взыскательный читатель невольно превращается в писателя, поскольку на вершинах духа иного и быть не может, когда всё прочее в жизни материального потребления тщета и суета, а дозированное полотно великого художника пребывает вовеки.

Юрий КУВАЛДИН

СПОТКНУЛСЯ

И вот опять споткнулся, не заметив ступеньку при входе в метро, причём по колеру она совершенно сливается с площадкой, как будто специально сделанную так, чтобы после падения приложиться всем корпусом к серым, а цвет, разумеется всюду серый, плитам до умопомрачения, в качестве лечения после чего возникает неимоверный поток сознания на тему непрекращающихся жизненных препятствий, этаких ловушек, расставленных повсюду для ловли человеков, падающих из века в век.

Юрий КУВАЛДИН

ЛЮБИ БУКВАРЬ

Человек пребывает во власти чередующихся дней, без дней не будет и годов, прописано лекарство всем известное от страха ускользающей жизни - сдружиться с буквами, их взбалтывать перед приёмом и выливать на белый чистый лист, как разольются, так и жизнь в бессмертье пойдёт сама собой без твоего участья, люби букварь - основу мирозданья, сменялись тысячелетья, а Данте ходит как ни в чём не бывало по букварю от буквы к букве, и ты пойдёшь с наступлением нового столетья по тем же буквам, составляющим всё на свете, они не просто долговечны, они нетленны, или как сказано недавно, что «рукописи не горят», и ты догадался, что эта мысль приобрела форму истины.

Юрий КУВАЛДИН

ВЛЕЧЕНИЕ

Влечёт всё время и туда и сюда, вот прямо хочется лечь и не вставать, но опять влечёт, такой уж я человек увлечённый, так что иногда хочется во что бы то ни стало излечиться от влечения постоянным лечением, сопряженным с хождением из конца в конец по кругу между одной рекой и другой рекой, неизменно влекущих тебя на земной покой, а ты всё летаешь над головой, не над чужой, над своей головой птичкой небесной, поющей, звенящей, чтобы увлечь полетать и других, вывих и свих это в ряд ненормальных вечно живущих в бессмертье влекущих.

Юрий КУВАЛДИН