Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

КРАСНОВА В ЦЕНТРЕ Золотухин и Кувалдин чествуют Краснову (2005)

КРАСНОВА В ЦЕНТРЕ

Золотухин и Кувалдин чествуют Краснову (2005)


Нина Краснова

СОН ПОД ПЯТНИЦУ

Мне приснился сон под пятницу:
Я надела «белу платьицу»
С вышивкой по рукавам
И пошла на вечер к Вам.


Я пойду на вечер в пятницу,
Вместо брюк надену платьицу
С вышивкой по рукавам,
Чтобы стать милее Вам.


Нина Краснова Имя: стихи, эссе. - М.: Издательство “Книжный сад”, 2010. – 384
“Наша улица” №124 (3) март 2010

14 МАРТА РОДИЛСЯ ВЫДАЮЩИЙСЯ ПОЭТ КИРИЛЛ КОВАЛЬДЖИ (1930-2017)

14 марта родился выдающийся поэт Кирилл Ковальджи (1930-2017)

Кирилл Ковальджи

ПОСЛЕ

После прожитой жизни я удивлен:
висит надо мной Вселенной громада,
не чувствую крыш. Круги звездопада -
во весь небосклон.

После прожитой жизни я мал и велик,
потерян и найден. Мне вечности мало.
Любовь возвышала меня и ломала,
я к небу приник.

Возникну когда-нибудь, как я возник
из небытия Я теплый, пощупай.
Доволен я мыслью мудрой и глупой:
не кончится миг.

Уйдя - со всех наплываю сторон,
и вы без меня - навеки со мною.
Я буду нигде, раскинут судьбою
во весь небосклон.



Кирилл Ковальджи


У РОССИИ НЕ ТА КОЛЕЯ


Юрий Кувалдин беседует с Кириллом Ковальджи



- Познакомились мы с вами, Кирилл Владимирович, уже более тридцати лет назад на Черном море, в доме поэта Максимилиана Волошина в Коктебеле, но только теперь мне стало понятно, почему вы решили в свое время поступать в Литинститут...


- В 1947 году в школе я выпустил рукописный журнал, где были, в основном, стихи, назывался он "Юность". Как бы этим предвосхитил появление журнала "Юность" Валентина Катаева. Сама судьба вела меня. Катаеву удалось сделать невероятное - пробить этот новый журнал. Конечно, Катаев был циником и конформистом, но при этом он был мастером и организатором. Однажды я с ним ехал в поезде. В разговоре я непочтительно отозвался о Демьяне Бедном. Катаев моментально отреагировал на это и страстно принялся защищать Демьяна: "А вы знаете, что у него была лучшая библиотека в Москве, а вы знаете, что он знал несколько иностранных языков..." И так минут пятнадцать: "А вы знаете..." Я слушал, а потом спросил: "Валентин Петрович, а какой он был человек?" И Катаев бросил: "А-а, сволочь!" В "Юности" мне потом, при Борисе Полевом и Андрее Дементьеве, довелось работать. Да, я уже со школьной скамьи был заражен поэзией. И после окончания школы хотел поступать в Литинститут, а отец меня отговорил: "Ты что, с ума сошел! У тебя ж профессии не будет. Ты поступи в какой-нибудь солидный институт, а потом пиши себе стихи". Я взял и поступил в Одесский институт инженеров морского флота, на судомеханический факультет. Потом из-за ареста отца перевелся поближе к дому, на физмат Белгород-Днестровского учительского института. А в 1949 году я все же послал стихи на конкурс в Литературный институт. И мне пришел вызов. Я приехал и поступил. Это была совершенно необычная среда на этом курсе, нас было человек двадцать, и были люди от семнадцати лет до тридцати пяти. Со мной учились Фазиль Искандер, Леонид Жуховицкий, Василий Субботин, Зоя Крахмальникова, Борис Никольский (главный реактор "Невы")... Я попал в семинар к Сергею Васильеву, все пять лет я шел как поэт. Потом Васильева сменил Долматовский. Москва меня не испугала. До этого я видел Бухарест. В 1943 году я там был. Москва, конечно, мне очень понравилась. И были люди из разных стран на курсе - поляки, румыны, кстати... Я должен сказать, что не сам процесс учебы, не сами предметы обогатили меня, а именно люди, библиотека, в которой можно было найти много таких книг, которых не было в прочих библиотеках, и, разумеется, Москва. А общежитие было в Переделкино, в разных дачах. Сначала мы ездили в Москву на паровиках, потом пошли электрички.


- Скажите, пожалуйста, в период обучения в Литинституте об Андрее Платоновиче Платонове вы уже знали?


- Нет, ни словечка, хотя он жил во дворе Литинститута, когда я там учился. Потом, когда я увидел его на фотографии, я вспомнил, что такого человека, сидящего на скамейке, я видел. Но никто из взрослых не говорил, что существует писатель Платонов.


- Ну, а к Борису Леонидовичу Пастернаку не пытались пойти?


- Должен покаяться, что он тогда у меня большого интереса не вызывал. В ту пору классики, которые жили вокруг, нас интересовали мало. Это эгоизм молодости. Они свое дело сделали, а будущее - наше! Потом попадались нам где-то мельком Катаев, Леонов, Чуковский... но я не стремился с ними встречаться, и за все четыре года с ними не познакомился. На третьем курсе Литинститута я выпустил пять экземпляров машинописного журнала "Март", к восьмому марта, где один из авторов, поляк, поздравляя женщин с восьмым марта, сказал, что женщина - друг человека, а я в предисловии написал, что авторов не буду подвергать редактуре, что для того времени являлось криминалом, раздал их на пять курсов, за что меня выгоняли, но Долматовский, который вел наш семинар тогда и тоже, в общем-то, меня строго осудил, однако, в целом, отстоял. Из комсомола меня  все же исключили, но райком не утвердил это решение. Когда мы стали заканчивать институт, пришла вдруг такая мысль: надо собрать деньги на выпускной вечер. А как? Давай-ка мы обойдем всех знаменитых писателей Переделкина с подписным листом. Первым мы пошли к Катаеву. Представились - студенты Литинститута. Он обрадовался, посадил за стол, и часа полтора рассказывал про свою молодость, про Бунина, про Одессу... Время идет. Потом с большим трудом я как-то сказал, что вот у нас подписной лист на вечер... Тут он усек, что пришли не его слушать, а за деньгами. Он как-то скис сразу, пошел в другую комнату, вынес сто рублей. Мы вышли от него, и пошли к Леонову. Я говорю ребятам, что нужно прямо с подписки начинать, а то опять на "рассказ" нарвемся. Застали мы Леонова копошащимся в саду. Он хотел пригласить нас на веранду, а я сразу сказал о цели нашего визита. И наступило молчание. Покачал головой, сказал: "Да, это я представляю себе, чтобы я первый раз пошел бы к Горькому с подписными листками!" - "Да что вы, Леонид Максимович, мы просто не находили повода, чтобы к вам прийти. Три года мечтали!" Оттаял он немножко и спросил: "Знаете, что такое история? Видите эту дорожку сада? Она посыпана мелким гравием. Я вывез из Берлина тот камень, который Гитлер хотел пустить на памятник в честь взятия Москвы,  раздробил его на мелкие кусочки и посыпал дорожки своего сада"... Денег он дал. Потом мы пошли к Пастернаку. Уже смеркалось. Открыли калитку, вошли. И в это время он пошел навстречу нам с какими-то двумя женщинами. И я подошел к нему и говорю: "Борис Леонидович, мы к вам из Литинститута". Он как-то навис надо мной своей лошадиной головой и как-то так по-детски так говорит: "Ко мне, разве вы не знаете, кто я такой? Разве вы не знаете, что, кроме вреда, я ничего не смогу вам принести". Мы его стали успокаивать, что любим его читать. А он: "Вы видите, я сейчас с дамами. Пожалуйста, приходите ко мне завтра". Завтра мы не пришли. Вот это была вся моя встреча с Пастернаком, к сожалению. А потом еще пошли к Симонову, и тоже прокололись, поскольку, кроме подписного листа, был еще черновичок, где мы предполагали, кто что внесет, и против Симонова, так как он был миллионером, поставили, что он тысячу рублей внесет. Константин Михайлович это увидел, взметнул брови, пошел куда-то, и вынес в два раза больше.


- Кирилл Владимирович, я достаточно подробно знаю вашу биографию, тем не менее, когда и почему вы начали писать стихи?


- Первое стихотворение я сочинил, когда мне было лет семь. В связи с котенком, которого я мучил, я же и жалел. Об этом я написал. Но по-румынски. Поскольку я учился в румынской школе, в первом классе. Меня похвалили, и я тут же разогнался и написал второе стихотворение. Но так как оно не созрело, темы не было, то я вместо "котенка" подставил "щенка", а стихотворение осталось прежним. Когда я его прочитал старшим, я до сих пор помню недоумение на их лицах и сильное смущение. Что надолго у меня отбило охоту писать стихи. Но когда я выступил с первым стихотворением в школе, один доморощенный критик из моего же класса сказал, что: "Это не ты написал, а твоя мама!" Я говорю: "Моя мама не умеет по-румынски".  Говорит: "Ты перевел". С тех пор я помню слово "перевод". Он сказал: "А как же можно рифму перевести?" Он не знал другого языка, в котором тоже есть нужные рифмы. Это был первый побудительный мотив. А второй был уже в восьмом классе, уже в русской школе. Я влюбился в свою одноклассницу. Естественно, надо было как-то выразить ей свои чувства. Но до этого я к стихам относился без всякого интереса. Потому что главным интересом была война. Я был летописцем этой войны. Я каждый день составлял сводки. Отмечал движение фронтов, полагая, что если я этого не сделаю, то потом все это забудут. Я исписал много тетрадей этими сводками, и картами. Все это я зарисовывал. Все это делал объективно: слушал Лондон, Москву, Бухарест. Война застала меня в Аккермане, это сейчас Белгород-Днестровский. Но отец решил нас отвезти подальше от войны, в Одессу, считая, что это глубокий тыл. А когда Одессу взяли румыны, мы вернулись а Аккерман. Границы ходили через меня, и фронты. Хотя и мы бегали. Сначала на восток, в Одессу, а в сорок четвертом году в Румынию, в городок Калафат. Как только Румыния сдалась, мы опять вернулись домой в Аккерман. Не спрашивая партию и правительство, сами вернулись...


- Хорошо, понятен ваш мальчишеский интерес к войне, сводкам... А скажите, в то время литературная подготовка у вас уже какая-то начиналась?


- Безусловно, литературная подготовка была, поскольку я очень много читал, в основном, прозу, а не стихи. Даже во время бомбежки однажды придумал роман, который собирался написать, но не написал. Но через двадцать-тридцать лет я все же обратился к прозе. В наибольшей степени в ранний период моей жизни на меня повлиял, прежде всего, Пушкин. Несмотря на то, что дело было в Румынии, у нас в доме оказался однотомник Пушкина. Большая книга, как Библия. Полное собрание сочинений в одном томе, с иллюстрациями. Вот я с малых лет эту книгу перелистывал, пока не умел читать, смотрел картинки, а потом и читал ее... Жаль, что во время войны она погибла. Влияние замечательное. И сейчас Пушкина часто открываю частенько, но до сих пор всего его я не прочитал. Заглядываю в комментарии к "Евгению Онегину", там есть много выброшенных строк, которые нынешний поэт ни за что не стал бы выбрасывать. Ну, например:

Блажен, кто понял голос строгий
Необходимости земной,
Кто в жизни шел большой дорогой,
Большой дорогой столбовой, -
Кто цель имел и к ней стремился,
Кто знал, зачем он в свет явился...


И очень любопытно читать комментарии Лотмана и Набокова. Они не совпадают совершенно. Один подходит с научной позиции, а этот - с точки зрения языка и художества. Поэтому очень любопытно, как они наслаиваются...


- От Пушкина перейдем к вам, поскольку у вас есть мощное, в четыре строчки, как у Тютчева, стихотворение "У России не та колея".


- Это такое четверостишие из цикла "Зерна":

У России свой путь. Вековые вопросы
Возвращают на круги своя...
На границе вагоны меняют колеса -
У России не та колея.


Продолжу о моем раннем знакомстве с русской литературой. Значит, Пушкин, потом война, потом опять учеба в румынской гимназии. "Войну и мир" я читаю по-румынски, в адаптированном переводе, который назывался "Наполеон и Александр". То есть я не знал, что существует "Война и мир". И потом, когда я вернулся из Румынии в Аккерман, был Валерий Брюсов. Вот какой был скачок! Ни Есенина, ни Блока - никого я не знал. И вот - Брюсов. Он попался мне случайно. Я ходил в парткабинет, где была карта, на которой отмечался фронт, и там же я брал книги в библиотеке. Я попросил какую-нибудь книжку, и мне дали Брюсова. Я подумал, что это проза, и взял. Когда открыл, увидел стихи, и смутился, но уже возвращать было неудобно, и я понес домой. Стал читать, и пришел в восторг. Почему? Потому что Брюсов любил историю, как я, и любил астрономию, как я. Я обчитывал всех своих школьных соучеников Валерием Брюсовым, до тех пор, пока не появились соперники - Есенин и Блок. И тогда Валерий Брюсов немножко поблек, к сожалению. Но, тем не менее, когда я впервые приехал в Москву, в 1949 году, я, прежде всего, побежал на могилы Есенина и Брюсова. А теперь, с годами, конечно, я к Брюсову охладел, но осталась память о юношеской влюбленности в его поэзию. А вот по поводу Есенина, интересно, каким образом я с его произведениями познакомился. Есенин тогда не печатался. Это был сорок шестой - сорок седьмой годы. Я просто услышал на улице от преподавателя биологии. И вдруг я услышал такую фразу: "Этот поэт отплыл от одного берега, а к другому не приплыл". Меня это заинтересовало. Я тогда стал его искать и нашел. Когда хочешь, все найдешь, даже в провинциальном городке. А Блок случайно очаровал меня. Попался журнал "Огонек". И в тексте какого-то рассказа я наткнулся на две строчки из Блока:

Нет имени тебе, весна,
Нет имени тебе, мой дальний...


Я стал искать стихи Блока. И таким образом, случайно, ведь в провинции нет никакой литературной среды, и надо сказать, я немножко забегаю вперед, что никакой хорошей литературной школы у меня не было, не то, что у москвичей... Но я опоздал с творческой зрелостью, конечно... Между прочим, Есенина один человек попрекнул: "У вас же есть неграмотности!" - "Какие?" - спросил Есенин. "Ну вот:

Как кладбище, усеян сад
В берез усеянные кости...


Как это "усеян в кости"? Костьми, или костями". Есенин к нему обернулся и сказал: "Русский язык - это я". Вопрос был исчерпан. И Есенин был прав, потому что мастер имеет право на какие-то отклонения, которые потом могут стать нормой. И, вы замечали, иногда эти отклонения дают такой аромат живости, естественности, что сразу тут рождается полное доверие к автору. Кстати, тут у меня есть упрек к моему Валерию Брюсову. Он издал Тютчева, в 1904 году. И не удержался, и отредактировал Тютчева! Потому что Тютчев иногда сбивал ритм. Например, в стихотворении "Последняя любовь", последняя строфа у Тютчева выглядит так:

Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность...
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство и безнадежность.


Брюсов увидел в последней строчке сбой ямба и "исправил":

Блаженство ты и безнадежность.

И все пропало. Интонационно это обрушилось. Слон ему на ухо все-таки наступил. Ригорист...


- Заразившись поэзией, вы, Кирилл Владимирович, заранее предчувствовали, что она останется с вами навсегда?


- Отвечая на ваш, Юрий Александрович, вопрос прочитаю строки из своего стихотворения "Жить в гостиницах, в поездах...", написанного в девятнадцать лет.

...Жить, принимая всё,
Всё, что можно, пусть будет испытано;
Жизнь городов и сёл
Сердцем открытым впитывать,
А потом, взвесив жизнь в тишине,
Говорить о том, что прочувствовал,
О том, что скопилось во мне
По дням и ночам без устали -
И сгореть на таком огне!
Я родился, чтоб жить любопытствуя,
Благодарно и жадно жить,
И об истине бескорыстно
Для живущих стихи сложить.


Простодушное стихотворение, своеобразное кредо, которое мне теперь интересно (как документ!) тем, что я, во-первых, интуитивно связывал свое "созревание" с долголетием, во-вторых, не спешил вступать в поэтическую роль. Мне просто хотелось жить, понять жизнь, чтобы рассказать о ней. Никакого тщеславия. Нечто вроде ответственности летописца: будто кто-то мне поручил свидетельствовать "о времени и о себе". Я и следовал этой "программе", будучи одновременно погружен в современность и приподымаясь над ней. Считался с настоящим, но был свободен от него. Никогда целиком и полностью не сливался ни с одной жизненной (и житейской) ипостасью. Отсюда постоянное (порою мучительно противоречивое) чувство некоего своего превосходства и вины. И то и другое не следовало афишировать... Замечательно сказал Пастернак (в письме к Шаламову от 4 июня 1954 г.): "Меня с детства удивляла эта страсть большинства быть в каком-нибудь отношении типическими, обязательно представлять какой-нибудь разряд или категорию, а не быть собою... Как не понимают, что типичность - это утрата души и лица, гибель судьбы и имени". Я тоже с детства это чувствовал, при всех внешних компромиссах все-таки избегал совпадения с какими бы то ни было "категориями", чурался постоянной роли, определившегося "имиджа", клетки. Сказано: "Быть в мире, но не от мира сего". Похоже на эпитафию Сковороды: "Мир меня ловил, но не поймал". Как убого на этом фоне выглядит пресловутая ленинская формула "жить в обществе и быть свободным от общества нельзя". Нельзя и -можно! Даже должно. Потому в кругу любых догм я потенциальный еретик, готовый признать правоту оппонента, если он действительно прав... Мне не свойственна "энергия заблуждения". Потому и в литературной жизни я "беспринципен"... Эта моя особенность трактуется порой как житейская уклончивость, как отсутствие сильного характера (последнее - из высказывания С. Липкина о моих стихах). Па поверхности действительно то ли зыбь, то ли рябь, но под ней все-таки неуклонное и вполне определенное течение. В русской поэзии достаточно сильных характеров и ярких дарований. Однако в моих стихах при желании можно найти что-то такое, чего нет у сильных и ярких. К тому же я - не только стихотворец, а (по словам одного знакомого) "разветвленный человек". Наверное, в отличие от Маяковского - "тем и интересен".


Беседовал Юрий Кувалдин


"Наша улица", № 5-2003

ОТ И ДО трагикомедия в двух действиях Маргариты Прошиной


Маргарита Прошина
ОТ И ДО
трагикомедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Наташа.
Нина.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Занавес открывается.
На сцене в центре стоит столб. Слева от столба - стол, стул. Задник - чёрный. Кулисы чёрные.
Из правой кулисы появляется высокая худая Наташа.


Наташа. Да, где же этот проклятый договор? Недавно же крутила в руках!

Наташа проходит от правой кулисы к столбу. Останавливается. Затем обходит столб вокруг. Из противоположной кулисы появляется Нина.

Нина. Что ты кричишь?
Наташа. Дьяконов потребовал срочно договор. А я не знаю, куда его сунула.
Нина. Какой договор?
Наташа. Ну, тот, где Дьяконов расценки в семь раз завысил…
Нина. Тише. Тише… Услышат… Может, в столовой оставила?
Наташа. Точно!

Выходят на середину сцены. Столб за их спинами.

Нина. Мне кажется, что Дьяконов на тебя глаз положил…
Наташа. Тебе кажется…
Нина. Нет… Он постоянно ищет повод, чтобы дать тебе очередное задание… Вызывает тебя постоянно… Поручения даёт… Кроме тебя никого из девчонок не замечает…

Подходят к письменному столу. Наташа садится. Нина стоит в профиль перед столом.

Наташа (перебирая стопку бумаг). Внимание любого мужчины не только приятно, но и полезно женщине!
Нина. Чем же это, интересно?
Наташа. Тем, что привлекает внимание других мужчин…
Нина. Может быть и так, но внимание женатых мужчин я всячески избегаю, чтобы не создавать проблем…

Наташа выходит из-за стола. Идёт к левой кулисе. Нина остаётся стоять у стола.

Наташа (оглядываясь). Нина, ты склонна всё усложнять…
Нина. А я просто стараюсь избегать неприятностей…
Наташа (останавливается). Я не флирт имею в виду, а банальное внимание… Мужчины любят выстраиваться в очередь…
Нина. Дьяконов нравится тебе?

Наташа возвращается к столу, но не садится. Смотрит на Нину почти в упор.

Наташа. Нина, почему это тебя так волнует? Он меня нисколько не интересует… Если ты об этом…
Нина. Но ты с ним встречаешься?
Наташа. Несколько ни к чему не обязывающих встреч, не более того…

Пауза. Обе расходятся по краям сцены, затем медленно сходятся.

Нина. Если он тебе не нужен. Зачем же ты ему даёшь надежду?
Наташа. Наивная ты… О какой надежде речь? Просто два взрослых приятных друг другу человека проводят хорошо время…
Нина. Но у тебя ведь есть уже поклонник…
Наташа. И что же?
Нина. Просто я не представляю, как можно одновременно встречаться с несколькими мужчинами?
Наташа. А ты лучше, чем представлять, сама попробуй…
Нина. Нет, я серьёзно… Даже чисто технически не понимаю…
Наташа (рыдая от смеха). О какой технике речь? Ниночка, девочка. Чем твоя милая головка забита?
Нина. А если оба поклонника узнают правду?
Наташа. Вот тогда и станет понятно, кому из них я действительно нужна…
Нина. Это ты сейчас так говоришь…

Наташа выходит на авансцену. Свет рампы делает её ярче.

Наташа (в зал). Я знаю, что мир чувств настолько тонок, настолько богат, что чем больше судьба меня испытывает, тем больше в жизни красок, оттенков я вижу…

Свет на сцене гаснет.
Начало новой недели.


Нина. Как провела выходные?
Наташа. Промчались, как один миг! Надеюсь, ты тоже хорошо отдохнула.
Нина. Дома отдохнёшь, как же! Приехала младшая сестра с мужем и ребёнком в субботу. Мы с мамой крутились вокруг них… вечером они уехали, а Петеньку оставили нам на три дня…
Наташа. Сочувствую…
Нина. Нет, я малыша очень люблю… Но поспать не удалось… Зубки у него… Маме надо помочь… Отец себе подушку на голову положил и спит, а мы всю ночь на руках его качали…
Наташа. Совсем не спали обе?
Нина. А что делать… Маму жалко…
Наташа. Понятно, но себя тоже пожалеть нужно… Вон у тебя круги под глазами какие…
Нина. Да я не жалуюсь, просто мама все уши мне прожужжала, что давно пора мне своих детей   иметь…Вот я и не сомкнула глаз…
Наташа. Что же ты так зациклилась на замужестве этом!? Как будто семейная жизнь мёдом намазана…
Нина. Потому что в этом есть цель и смысл каждой нормальной женщины!
Наташа. Неужели мы, такие умные и красивые, не достойны большего?!
Нина. Наташа, нам с тобой уже давно пора замуж.
Наташа. Почему это «нам»!?
Нина. Да потому, что рожать пора, а то в старые первородящие попадём…
Наташа. Глупости! Меня не волнует, кто скажет и что… Я своей жизнью довольна…
Нина. А я хочу выйти замуж!
Наташа. Родная, если тебе так хочется, то – вперёд!
Нина. Легко сказать, вперёд… а где они, женихи!?.. Где найти приличного человека?
Наташа. Что значит найти? Он же не бумажник, чтобы на дороге валяться…
Нина. Опять ты всё в шутку переводишь. Я тебя, как подругу спрашиваю, что во мне не так?.. Почему со мной знакомятся, а потом исчезают?
Наташа. Исчезают, и хорошо! Значит, это не твои мужчины!

Обе, взглянув друг на друга, смеются.  Пауза.

Нина. Наташа, я серьёзно… Во мне что-то не так…
Наташа. Ниночка… В тебе не хватает лёгкости…Мужчины не любят проблем… Ты как-то напряжена, что ли…
Нина. Мне замуж пора. Я буду заботливой женой. Хорошей матерью… Не понимаю, что им ещё надо?! Своей сдержанностью я даю понять, что ищу серьёзных отношений, а не флирта!
Наташа (опирается вытянутой рукой о столб). Тебе нужен муж надёжный, спокойный, молчаливый, как этот столб!
Нина. Это ты слишком уж…
Наташа. Прости, если глупость сказала…
Нина. Да ладно…
Наташа. Моя мама три раза замуж выходила. Женихи были один лучше другого. Стоило расписаться, как они превращались в ненавистных невыносимых оборотней.
Нина. Прямо все трое?
Наташа. Представь себе! Все оказались ревнивыми собственниками!
Нина. У меня такого не будет.
Наташа. Ты уверена?
Нина. Как тебе сказать…
Наташа. Скажи прямо…
Нина. Почти…
Наташа. Что «почти»?
Нина. Значит, что всё зависит от женщины… И потом… Я не буду подавать повода для ревности!
Наташа. Тоже мне открытие! Ревнивцам поводы не нужны! Они их на пустом месте находят!
Нина. Знаешь, не надо меня подкалывать… Если ты сама без мужа счастлива, то я так не могу…
Наташа. Не вижу связи… У меня нет мужа, но я вполне счастлива!
Нина. Посмотрим, что ты скажешь лет так через десять. Если останешься одна…
Наташа. Одиночество и замужество, по-моему, никак не связаны между собой…
Нина. Связаны, связаны! Ещё как! Замужней женщине некогда скучать, у неё нет на это времени.
Наташа. Нечего дома сидеть, нужно проявлять активность… Посмотри внимательнее вокруг, может, он рядом…
Нина. Вокруг все женаты. Только Дьяконов разведён, но он на меня никакого внимания не обращает… Всё тебя ищет… зво’нит... Просил сегодня зайти к нему сразу, как ты появишься…
Наташа (поморщившись). Ниночка, пожалуйста, умоляю, говори «звони’т», а то у меня зубы сводит, когда делают ударение на первый слог…
Нина. Извини, вырвалось, я помню, как нужно…
Наташа. Что за срочность… Ты не в курсе?
Нина. Нет… Очень настойчиво просил…
Наташа. Иду…
Нина (оставшись одна, выходит на авансцену, прикладывает ладонь к уху, показывая зрителям, что она говорит по телефону). Мам, ты ещё дома!?..  Только собираешься… А почему так поздно?.. В магазин ходила… Ну, давай… Ехай… Ехай, говорю… Давай…

Возвращается Наташа. Невольно морщиться от речи Нины.

Нина. Не томи… Рассказывай…
Наташа. Нечего рассказывать…
Нина. А что же он так настойчиво тебя искал?
Наташа. Хотел в театр пригласить…
Нина. А ты что?
Наташа. А я сегодня никак не могу… Планы у меня другие… Но ответила, что мне нужно подумать…
Нина. Что никак отложить нельзя… Прямо планы, планы…
Наташа.  Представь себе… Не хочу я ничего менять…
Нина. Так надо же решать…
Наташа. Надо… Подумаю, как мягче ему отказать…
Нина. Кому?
Наташа. Дьяконову…
Нина. Значит, он тебе нравится!
Наташа. Как у тебя всё просто, Нина… Я бы пошла с ним в театр с удовольствием… Но не сегодня… Дьяконов не в моём вкусе. он слишком грузный, рослый, по-моему, несколько хвастлив, хочет казаться добродушным, а сам себе на уме. Да ещё эти сросшиеся густые брови, да лицо вечно потное…
Нина. Так и скажи… А я бы с удовольствием с ним куда угодно пошла, не то, что театр…
Наташа. Слушай! А это - мысль! Я скажу ему, что уже видела этот спектакль, а ты мечтаешь его посмотреть…
Нина. Думаешь, он согласится?
Наташа. А почему нет!?

Наташа стремительно уходит. Нина нервно крутит в руках ручку. Оглядывается.
Звучит «Юмореска № 7 оп. 101» Антонина Дворжака
Нина одна. Слушает музыку.

Нина (негромко). Господи! Но почему одним всё, а мне ничего? Чем я перед тобой провинилась? Такой завидный жених, единственный свободный на всю фирму, на Наталью глаз положил! Она, что, мёдом намазана?!…

АНТРАКТ.




ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Нина, услышав шаги Наташи, замолкает. Бросает с досадой ручку на стол. Ручка падает на пол. Нина наклоняется за ней. Входит Наташа.

Нина. Ну, что?
Наташа. После работы он будет ждать тебя внизу.
Нина. Он так сказал?
Наташа. Удивился… Помолчал… Я ему намекнула, что ты давно мечтаешь посмотреть этот спектакль, но не можешь достать билеты… Он вполне искренне согласился помочь хорошему человеку…
Нина. Тебя долго не было. Вы обо мне говорили?
Наташа. Я тебя умоляю… Совершенно о другом… Так ты хочешь с ним пойти или…
Нина. Хочу! Только мне бы себя в порядок привести…
Наташа. Не выдумывай… Ты в порядке… Вы ведь в театр идёте, а не на твои смотрины… Вечно ты всё усложняешь.
Нина. Молчу… молчу…  Ну, хоть жидкость для снятия лака у тебя есть…
Наташа. Была, вроде…
Нина. Дай, пожалуйста, я хоть ногти в порядок приведу…
Наташа. Бери... Кстати у меня в столе лежат туфли, бежевые, которые тебе так нравятся…
Нина. Ой! Наташ…
Наташа. Возьми, конечно! Когда ты лёгкой походкой от бедра подойдёшь к Дьяконову, он не устоит.  Да, кстати… Он тебя будет у своей машины ждать!
Нина. Здорово!
Наташа. Ты же знаешь его машину?
Нина (рассматривая ногти). Ещё бы! Такая серебристая только у Дьяконова..

Свет на сцене гаснет.
На другой день.


Наташа. Как твой поход с Дьяконовым?
Нина. В смысле?
Наташа. В самом прямом смысле… Соблазнила жениха или как?
Нина. Он такой внимательный… вежливый…
Наташа. Он тебя домой проводил, надеюсь?
Нина. Да, остановился прямо у подъезда! Я пригласила его зайти к нам, выпить чаю, но он отказался.
Наташа. Ты ему сказала, что дома родители?
Нина. Да, ещё в театре, когда он спросил, с кем я живу…
Наташа. Поэтому он и отказался от чая… с какой стати ему знакомиться с родителями…
Нина. Не вижу ничего плохого в этом…
Наташа. Нин, не делай поспешных выводов… Не торопи события…
Нина. Ты боишься, что я его уведу у тебя?
Наташа. Ничуть. Если он тебе так нравится, - вперёд!
Нина. Больше, чем нравится… Я бы взяла, но как?..
Наташа. Каждая женщина действует по-своему, как умеет…
Нина. Наташ, я такая влюбчивая… Ничего не могу с этим поделать…  Знаю, что нужно сдерживаться, но меня захлёстывают так, что я не всегда справляюсь с этим. Мне так Дьяконов понравился. Я себе рядом с ним почувствовала такой защищённой! Я прямо представляю, как мы с ним будем ходить везде вместе, растить детей…
Наташа. Фантазёрка ты! Это всё твоё неуёмное желание выйти замуж. Нужно сдерживаться, я бы на месте Дьяконова испугалась такого напора…
Нина. Надеюсь, ты понимаешь, что я с тобой делюсь самым сокровенным…
Наташа. Конечно! Нина. Всё же постарайся быть сдержаннее. Я желаю тебе счастья, но ты же знаешь, что ожидания и жизнь далеко не всегда совпадают. Откуда ты знаешь, какой он человек?
Нина. Чувствую…
Наташа. Нин, прошу тебя… Только на зацикливайся ты на нём… Смотри по сторонам…
Нина. Дьяконов уж очень хороший вариант…
Наташа. Х-м…
Нина. Ты влюбилась, подруга?
Наташа. А почему бы нет? В этом же нет ничего странного.
Нина. Нет, но ты так убедительно рассказывала о независимости.
Наташа (засмеялась). Одно другому не мешает…
Нина. Вот видишь, я была права…
Наташа. Если это для тебя так важно, думай так, но я не вижу никакого противоречия в своих размышлениях.
Нина. Но ты сегодня какая-то другая…
Наташа. Да! Настроение у меня в эти дни также переменчиво, как и погода. Вместе с солнцем, чистым небом душа наполняется тревожной радостью и предчувствием невероятного счастья. Стоит только солнцу скрыться, как меня охватывает вселенская грусть. Хочется спрятаться от самой себя. Трудно оставаться самой собой, хочется перевоплотиться в совершенно другого человека и познакомиться с собой, чтобы узнать, какой меня видят окружающие.
Нина. Наташа, ты меня пугаешь…

И та и другая уходят. Сцена пуста. Пауза.
На сцене появляется Нина с большим пакетом. Минуту спустя появляется Наташа.


Наташа. Привет!
Нина. Привет, Наташ! Ой! Ты покрасилась!
Наташа. Да! Захотелось изменить цвет волос! Ну, как?
Нина. Мне нравится! Здорово!
Наташа. А что это у нас пахнет вкусненько!? Пирожки?
Нина. Угадала! Испекла для Дьяконова… Мама посоветовала… Известно же, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок!
Наташа. Какая банальность…
Нина. Посмотрим… я ему скажу, что испекла в благодарность за чудесный вечер… Надо же его как-то расшевелить!
Наташа. А что!? Вариант. А мне дашь попробовать?
Нина. Когда это я тебя забывала, Наташ?
Наташа. Как же я люблю твои пирожки! Хорошо, что ты их не часто приносишь, а то я бы уже в дверь не проходила…
Нина. Ой, скажешь то же! Тебе бояться нечего!
Наташа. Не скажи, я один день в неделю голодаю. Стараюсь не есть после семи…
Нина. Делать тебе нечего… Скажи лучше, для кого ты решила волосы покрасить?
Наташа. Тебе его имя ничего не скажет…
Нина. Но намекни хоть, чем он занимается…
Наташа. Он не чиновник и не бизнесмен.
Нина. Ты смеёшься надо мной?
Наташа. Шучу я так!
Нина. Спасибо, что объяснила… А то я твой язычок со вкусом змеиного яда не знаю…
Наташа. Гриша - творческий человек! Больше ничего не скажу…
Нина. Уже кое-что! А цвет волос-то при чём?
Наташа. Ни при чём! Проснулась в субботу, посмотрела на себя в зеркало, а там всё то же лицо. Решила сменить картинку. Внимательно изучила брови и губы, потом причёску, и тут меня осенило, нужно цвет изменить, сделать его более выразительным… Как тебе?
Нина. Здорово! Тебе очень идёт! А что Гриша сказал?
Наташа. А Гриша не заметил, пока я его не спросила…
Нина. Ничего себе!..
Наташа. А когда я его спросила, он выкрутился, сказал, что смотрит в мои необыкновенные глаза!
Нина. Да-а-а! Молодец!
Наташа. А я не обиделась, мужчины видят нас совсем не так, как мы думаем…
Нина. А как?
Наташа. Ой, если бы знать! Я пытаюсь понять, но, видимо, мне не дано…
Нина. Вот, если бы знать…
Наташа. Не заморачивайся. Иди лучше уже к Дьяконову с пирогами…
Нина. Думаешь уже пора?
Наташа. Нечего тут думать, иди! Чего тянуть…
Нина. Сейчас, только губы подкрашу…
Наташа. Хороша! Иди уже… Мне самой интересно, как он отреагирует на твой выход…

Нина берёт пакет и уходит.

Наташа. Вот ведь замуж девушке невтерпёж! Наивная… Впрочем, может быть, она и права… Пойти покурить, что ли…

Уходит.  Возвращается вместе с Ниной, которая возбуждённо говорит.

Нина. Представляешь, он так удивился…
Наташа. Представляю…
Нина. А потом спросил. «По какому поводу?», а я говорю. просто мне захотелось вас угостить в качестве благодарности за чудесный спектакль. А он мне - что вы Нина, мне было приятно… В общем я ему пирожки выложила на салфетку и ушла…
Наташа. Надеюсь, что благодарность его последует…
Нина. Думаешь?
Наташа. Сбегай к нему, узнай.
Нина. Ты считаешь, стоит сбегать?
Наташа. Всё состоит из случаев от рождения до смерти…
Нина. Не пугай…
Наташа (в зрительный зал). Случай… Вот, помню, если бы я тогда не была на месте, то не встретилась бы с ним. Да, у случайностей всегда возникает это «если». В хаотическом ежегодном движении от случая к случаю выстраивается сама жизнь. Но случай можно и пропустить, как пропускают счастье, вовремя на него не отреагировав. Случай нужно ловить!
Нина. Ловлю! Поймаю! Я такая счастливая!
Наташа. Нина, с ума-то не сходи. Подумаешь Дьяконов, ты сама - клад!
Нина. Наташа, я уже забыла, когда в последний раз на свидании была…
Наташа. Только ты ему этого не сболтни, а то…
Нина. Я понимаю…
Наташа. Не выплёскивай сразу на него свои чувства, а то ты от избытка чувств обхватишь его, как ласковая панда так жарко, что ему захочется вырваться и исчезнуть…
Нина. Ну, ты сказала…
Наташа. Нин, не обижайся… Я знаю, что говорю…
Нина. Я и не обижаюсь.

Обе уходят в левую кулису. Свет на сцене гаснет.

Проходит несколько дней.

Сцена резко освещается. Наташа сидит за столом. Вбегает Нина.

Нина (с дрожью в голосе). Дьяконова убили!

Нина останавливается у столба. Наташа вскакивает из-за стола, подбегает к ней.

Наташа. Что ты несёшь?!
Нина. Прямо у подъезда, выстрелами в упор…

Свет на сцене приглушается. Нина и Наташа стоят у столба.
Звучит «Славянский танец № 2, оп. 46» Антонина Дворжака
Наташа выходит на авансцену.

Наташа. Случай, как луч, светит каждому однажды, но кратко. Конечно, случаи бывают разные. Если ты его не уловишь, то и знать о нём не будешь, а если почувствуешь, то можешь совершить головокружительный, невероятный поворот в своей размеренно текущей жизни, но... Всё имеет своё начало. Всё имеет свой конец. От и до…

ЗАНАВЕС.


Слушать Антонин Дворжак "Юмореска № 7 оп. 101"
Слушать Антонин Дворжак "Славянский танец № 2 оп. 46"


“Наша улица” №209 (4) апрель 2017

ДУША ИННОКЕНТИЯ ТАРАБАРЫ

Иннокентий Тарабара
ВЗРАЩИВАНИЕ ДУШИ
проза и стихи
ЗАМИНКА В НАЧАЛЕ ВЕСНЫ
Утро. Я иду в институт. Как вдруг - бац - ярко-веснушчатое нечто ослепляет меня. Я был разочарован чуть не до середины всей глубины души! Так как впервые понял, что ослеплять могут не только женщины.
В тот же момент где-то внутри левого полушария происходит безболезненное короткое замыкание: сыплются искры и оранжевые неопознанные летающие тарелочки. Их много, и все в левом полушарии мозга. И в звонкой тишине они начинают выписывать непонятные мне знаки. «Ага, идут на контакт, - подумалось мне, - или хотят высвободиться?»
Я нервически тряхнул головой, - надо ж помочь своим незнакомым объектам покинуть тесные пределы черепной коробки. А потом долго провожал их полет слегка безумным взглядом - наблюдал, как они медленно растворяются в мглистой тени старого полуразрушенного дома, носящего гордое название нашего института. И мне надо спешить в это здание, подумалось мне, но превозмочь себя не смог - впал в легкую кататонию. Я ощутил себя Осиротевшим Проводом, беспардонно вырванным из Линии Людского Потока. Находящегося в этот час под Высоким Напряжением предстоящих дел. - Я уже был лишен, торжественного в своем ликовании, Сего Момента. И, постепенно накаляясь от столь бесцеремонного Отключения, я стал жадно выискивать своего обидчика в Размеренно Сонном Потоке Сопряженных людей. И не в силах погасить, вспыхнувшие на моём лице, веснушки, я, чёрт возьми, жаждал ссоры, чтобы в Высоком Температурном Режиме гнева Подключиться обратно к Общей Линии. И, наконец, увидев ослепительно ухмыляющегося противника, ощутил предателя - на своём лице - плывущую вечно загадочным лебедем… глупую улыбку свою. В лёгком недоумении я стал прогонять ее. В близкую даль к тарелочкам. В тень. А она вновь и вновь возвращалась на, полюбившееся ей, мое грустное лицо. Во мне что-то начало беситься, что-то выкручиваться, и что-то - становилось не по себе. И, в довершении всего, я услышал собственное хмыканье! Вздрагивая веками от своих и его действий, я растерянно успокаивал себя: Похоже, мой обидчик слегка подшофе! Честное слово, мне не передать словами того, как он упрямо, по системе «нечаянно» задевает всех прохожих подряд, чтобы они обратили на него свое нервно вибрирующее драгоценное внимание. Ха! Не дождешься, но… Н-да, это хороший сюжет для передачи «Где все, что очевидно - суть недовероятно», - а вот, если бы сейчас, здесь по Чкалова, прошел бы кто-нибудь другой - чуть навеселе - то, вероятно, для всех выявилась бы очевидной - иная суть, и, соответственно, реакции - глубокомысленно подметил я. А этому - ничего. Идет, шатается, мало того, как-то криво-праздно шатается! Так на работу не ходют! Ему недостает не только глобального понимания невяло-текущего-настоящего-исторического момента, но и самого обыкновенного понимания, - что с утра все Заряжены Энергией, которой едва-едва хватает пусть на ненужное, но важное Дело. Одно. Для себя. А больше «НИ-НИ», что означает: «НИ-ОТ-ВЛИ-КАЙ-ТИ-А-ТО-Я-НИ…» Это так близко всем нам, что для вникания не требует особой развертки внутреннего интеллектуального экрана, который, понятное дело, с утра зависает на лице одним тревожно мигающим Предупреждением! Только собери внимание и читай. Вон, почти на всех встречных лицах в спешке размашисто, крупно-разборчиво выведено: «ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ! НЕ ТРОГАТЬ - УБЬЮ!» - неужели не видит?! В наш век и не уметь читать по лицам на лицах… Я бы сказал - это не просто бестактность, - это… детство какое-то! Ну, а если, к примеру, тебе подмигнули третьим глазом в первом ряду слева - не разбираться надо - уйти, и так, чтоб сразу со всех глаз долой. Да, это надо: уметь! Видеть! И соблюдать! Вот опять: ну зачем он так заглядывает всем в глаза и, вдобавок, широко улыбается. Ведь улыбаясь, он показывает зубы, а у нас это не принято. Не тот менталитет. А он не перестает. Низя! А он опять. Какой непоседливый и непонятливый, а?! Да-а-а, - делаю я следующий вывод, - нездешний и к тому же сказочно богат радостью. И делится ведь, ею, юморист. Ой, юморист! Ха! Ой, он щекочет эту даму и предлагает ей свой товар: «Бери, бесплатно же. Вещь! Дело говорю. На, возьми! Улыбнись и… Носи - не стаскаешь!» Идиот рыжий. И как странно от него отмахиваются - бац! И попадают в нос. Себе. А кто-то - в лоб. Прохожим. Другие шикают и шипят непроизвольно, или вдруг слышу недовольное бурчание: «Рано, ты, брат, ой, рано! Не до тебя еще…»
Но лихого разбойника ни спугнуть, ни прогнать невозможно.
Что, захотелось увидеть его?
Тогда - на воздух, во двор, и если еще солнечно, он вмиг явится. А я тогда, скажу по секрету, вдвойне позавидую умению нашего бесшабашного чудаковатого странника всегда быть там, где, желая растопить серый снег грусти, нуждаются в искре радости.
Ты уже на улице, ну как, он опять подшофе, этот
ВЕСЕЛЫЙ ВЕСЕННИЙ СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ?!
А я, Починив свой Оборванный Провод и Набирая Общее Напряжение, уже с Поправкой на весеннее, пойду побыстрее по лужам, по ногам, по…
В общем, уже чуточку не как все. Я и так задержался.
1986 г., весна
СЛОВО ИЗРЕЧЁННОЕ ЕСТЬ ЛОЖЬ. ЕСЛИ НЕ ВЫЗЫВАЕТ УЛЫБКИ
Когда-то давно слов было немного, и слова были символами, вмещающими всё. И если встречались двое - в горящем людском взгляде любая хитрость и ложь выгорали, и в словах, что рождались из сердца и сами шли к сердцу - ничего не могло быть кроме силы правды и доброты. Иначе смерть. Это и есть искреннее корневое общение! Без современной слюнявой наивности.
Есть люди, понимающие друг друга с полуслова. Или влюблённые, что прекрасно слышат друг друга, общаясь одними междометиями - они открывают свои миры, где вера в единую правду безоговорочная. Слово - не лишнее, если адресат с добрым сердцем. А если слово этого человека - долгожданно, если на него есть голод - вот тогда - в жажде корневого общения, желая познать ту, изначальную правду и доброту - и рождаются настоящие отношения... Поэтому общение - это роскошь, доступная не каждому... И поэтому такому человеку можно простить всё ...кроме отсутствия. Здесь уже сами отношения - ложь!..
Лишь улыбкой вы можете смутить любую ложь, она откроется и будет не страшна. Разговор - не общение, а разовое движение вранья! Здесь слова не оживут, не наполнятся смыслом. Их можно выцепить ото всюду, они путешествуют не только по книгам, а где угодно! И даже найдя отклик в вашем сердце, в разговоре они будут пусты и никчёмны. Пока не поделишься ими дома - в той сфере, где встречаются ваши глаза. То, что пролегло между вами - оно ощутимо, весомо, и конкретно как дом или ключ от двери в него. И воздушно как нежность. Здесь, в этой сфере, поселилась ваша правда - одна на двоих! Здесь любое слово - само деяние. И, произнесённое даже шёпотом, оно повелевает жизнью ваших отношений, как нежность прикосновений - направляет их. И лишь недеяние оборачивает слово - ложью. - Когда не бережёшь правду двоих. Так убивают отношения.
- Но, обоюдным доверием - можно и банальность наполнить не избитой истиной, предварительно, конечно наполнив бокалы. Так иное дружеское прикосновение - может оживить кровь! - А слово может?! В особенности то, в которое ты вмещаешь свою душу? - Слово, оно не всё может передать. Да, оно дышит болью вложенного - до последнего, до прихода адресату. Всматривается в его глаза... - Но, если тот отведёт глаза, не услышит души, не увидит смысла; буквы слов складываются для него в нечто иное, будто в другой язык? - Тогда, не принятое сердцем - твоё Слово умрёт. - Слово вдруг теряет своё истинное значение, становится пустышкой, даже если оно и есть истина? - Наверно, не нужное собеседнику слово. Не его истина. - Оно хоть и красивое, но видится ему ложью? - Нет, твои слова - твоя правда и боль. Прими уже ложь - собеседника! Он вышел и вашей общей правды. И уйми, наконец, свою боль. Ответное его слово, своим прикосновением - тебя не оживит Потому что оно будет мертво теперь для тебя. Вы разошлись, и у каждого теперь своя личная правда...
Но, есть такие лживые слова, приятные сердцу - их любят принимать за правду... В этой грязной науке разбираются лишь прощелыги разных мастей да цыганки-гадальщицы - им трудно не верить, не правда ли?!! А человек с интеллектом, пытаясь донести правду, крутится между эуфемизмами, целесообразностью и функциональными значениями слова. А в общем мире, где двое разобщены - и правда уже не одна! Ты отстаивай свою, чтоб сохранить себя. Но, не в споре с бывшим твоим человеком, он уже ушёл от общей вашей правды и не вернётся к ней. Да, было бы проще, если бы мы договорились заранее о значениях разных понятий! Но, не эфемерная ложь понятий внутри нас, и эмоции эго перевешивают в диалоге, и после баталий на тему: кто умней - все разговоры сводятся к некоей рациональной усреднённости, а проще, к банальным выводам. Слишком много слов в нашем лексиконе покрывающих пустоту, эгоизм и малодушие. Для великодушия, веры, стыда места в сердце уже не осталось... Поэтому улыбайтесь, господа, всем серьёзным словам - слегка улыбайтесь - тогда ложь не так опасна. А, поймав понимающую улыбку, вы может быть встретите и своё счастье... И потом берегите отношения. Которые, скажу по секрету, можно разрушить правдой открытого сердца... если её много. Поэтому мой вам совет: больше сказок! Это тоже ложь, но условная, понятная обоим и этим приятная!
12.04.2016
ИЗ ВЕСЕННЕЙ НОЧИ,
РИСУЯ ЧУДО...
Поцелуи - сладкая патока,
Звёздочки - в нерве рассвета.
Вот, Весна, твои тапочки,
Ты иди - а нам надо - в лето!
Столь солёных капель воды
Ты со лба легко не смахнёшь,
И стон, залетевший в кусты,
Уж ладошкою не заткнёшь!...
Мы, ликуя, сущность одну
Откусивши от краешка солнца -
Выжимаем друг друга - в дугу,
Чтоб любови испить - от донца!
Столь солёных капель воды
Ты со лба легко не смахнёшь,
И стон, залетевший в кусты,
Уж ладошкою не заткнёшь!...
11.04.2016
ИДЕАЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ
РАЗУМНАГА СУСЧЕСТВА
Слышишь грохот вдали?
Как тиха канонада -
Кто-то звук удалил?
Нет, здесь принцип: так надо!
И оборвана связь,
Артиллерия встала.
Да, таков был приказ:
Жизнь, война - без накала!
Принцип бритвы - метла!
И метёт ею дворник Аккама
Всю войну до утра -
Чистит мир от любви...
как от хлама!..
9.04.2016
ЖАЖДА ТЕЛА
И разгорячённым потным телом
Вдавлен волей одиночества
в подушку,
Ты рычишь: Спокойной ночи -
смело,
той, что улетела в тапочках
на босу... душу...
Состояние души -
предсмертность!
Хочет отлететь -
за этим босым
чудом милым.
Да, сроднились души!
Скреп на верность -
это жажда тела - той души,
что оголилась...
28.03.2016
ВЗРАЩИВАНИЕ ДУШИ
Трудно вложить душу в песню. Можно лишь позволить ей зазвучать, отпустив её в полёт... Если конечно, почувствовал её душу. В иного человека, влюбляясь с разбега, мы вкладываем свою душу, всю, в подарочной упаковке, чтобы только почувствовать этот звенящий полёт. Но, если потом, выясняется вдруг, что в нём и не жила своя трепетная песня, а так, тихая разумная проза, что ты один своей песней взвивался к облакам - то ты - разбит от рухнувшей на тебя сверху - твоей же души. Теперь тебе опять надо будет взращивать из пустоты и боли новую свою душу, пусть с залатанными дырами. И беречь - израненную. И снова жадно выискивать кого-то, кто с таким же стремлением к высоте. И не важно, что ты опять и опять находишь те же грабли. Они всё же трамплин для души, чтоб она взлетела и пела.... Потому что если душа не поёт долгое время, то в ней поселяется маленькая смерть. Душа должна петь - только так она живёт! И только любовь даёт ей песни.
29.03.2016
ИЗ ДИАЛОГОВ СТРИБОГА СО СВОЕЙ МИФИЧЕСКОЙ ВАСИЛИКИ...
- Ницше сказал: Есть два пути избавления от страданий: быстрая смерть и продолжительная любовь. Ты, по-моему, нашла третий.
- А кто сказал, что я страдаю, я...
- Вот об этом я и говорю. Он, будто программируя на любовь мужчин, здесь не имеет в виду женщин. А ведь знает их прагматичность...
- Мне нужно время, я должна подумать. Ты...
(... Отключив сердце, Женщина не умирает. Она сильна в беззаветном служении себе. Себе - любящей саму себя. Если она настоящая, но сейчас проигрывает свою борьбу с притягательной силой современного одиночества под названием - независимость, то потом её настигнут, очищающим потоком, слёзы, которые смоют всю наносную цивильность... вместе с цветом её зрачков... Она знает об этом. Но, что будет потом ей не интересно, она живёт сейчас. Это пустышка потом будет винить вся и всех кроме себя, а она - только себя. Но всё это будет потом, а сейчас ей надо убедить себя, что она права в выборе! Помочь ей?)
- Мы же увидимся в пятницу?!
(...Что для тебя счастье? В чём мне тебе помочь? Ты мне нужна как вода для умирающего от жажды, но счастливая уже тем только, что я рядом, как бываю я - окутанный высоким блаженством вблизи тебя!..)
- Ты же ждёшь меня вечером в пятницу?..
(...Рефлексии - это то, чего ты не терпишь от мужчины, и я транслировал тебе свою другую ипостась и ты поверила в мою альфо-самость. Дурак я. Если женщина не любит тебя беззащитного в своей любви к ней, она лишает энергии и твою силу, делает слабым. А мужчине любовь даётся, чтобы, защищая её, он почувствовал каким огромным и сильным его создал Бог, и он наполняется этой силой. Не покори меня своей силой, моя Женщина, но победи своей слабостью; моя незащищённость только для тебя, закрой эту брешь собой, будь моей честью...)
- Не молчи, прошу...
- Я не знаю. Время ещё есть и оно покажет, как ты говоришь!.. Ты сегодня выспалась? Не заваливают на работе?..
25 марта, 2016
ОБО МНЕ
Родился я рано и на хорошей скорости. Ну, какую скорость может развить неотложка, в салоне которой я и появился в 3-45 утра. Да и мама поторапливала меня с выходом на свет, думала, что я избавлю её от скуки монотонных будней. Я, конечно, закричал от неожиданности, а потом задумался в ответ на её невысказанную просьбу. И через 5 лет раздумий решил: раз смешить, так, конечно, в роли клоуна. Но однажды увидел одного ковёрного настолько фальшивого, что скривился от привкуса первой горечи разочарования. (Впоследствии меня всегда сильно мутило на плохих представлениях, и я боролся с эдакой неадекватной реакцией как мог. Сейчас добился крупного прогресса - всякая публичная дрянь меня просто погружает в сон.) В школе учился наблюдать жизнь в окно и грызть ручку. Это помогало приближаться к Истине. Однажды, я её раскусил…вместе с ручкой,- ну, конечно, это же так просто - надо стать актёром! К окончанию школы я уже прошёл и театральную студию, и школу пантомимы, овладел азами некоторых жанров циркового искусства. Матушку уже занимали другие проблемы, и на путёвке в жизнь, выданной ею, красовалось, жирно выведенное: «Актёру погорелого театра». Впрочем, по рассказам некоторых моих коллег, она не была оригинальна на сей счёт. И я…зашёл в актёрское искусство с другой стороны… Согласен, как-то странно звучит, но после школы я стал…киномехаником. Не бросая в то же время ни цирковую, ни студию пантомимы я в первый раз попробовал вести театральный кружёк. Затем - институт культуры, отделение театральной режиссуры - 2 семестра - актёрского тогда там ещё не было. А как я поступал туда - это отдельная тема, как, впрочем, и в ГИТИС… В это т период я научился мастерски рассказывать анекдоты.
Следующий год - актёр театра кукол, - вспомсостава, конечно, но сцена-то профессиональная. Именно она меня быстро отучила от бытового мата, на котором иные говорят до старости. Да, монолог льва Чандра для детей со словами «давайте… дружить…» многим запомнился - это была та ещё сказка…для меня. А мат усилием воли я перевёл в разряд особо-художественной лексики для более точных и одновременно всепоглощающих характеристик.
Следующий рабочий сезон - это, как раньше писали, золотая строка в моей автобиографии: закрытый военный завод «Прибор», где я выполнял тяжёлую работу металлорезчика - делал заготовки деталей к детскому конструктору. Почему Там и Это?- да потому что тогда Комсомол не выдал мне путёвку на Стройку века «Уренгой», а я так хотел. Наконец, я разозлился, или, наоборот, успокоился и поступил в ГИТИС им. А. В. Луначарского на актёрский курс к любимому актёру Сталина - В. А. Канделаки на дневное отделение. Заканчивая институт преподавал пластику и что-то ещё, уже не помню что, но когда прощался, мои воспитанники, дети от 14 до 35 лет плакали, так как хотели, чтобы это «что-то» продолжалось дальше. А я поступил в свой первый театр-студию на должность актёра. Там же поставил свой первый спектакль, а заодно стал автором музыки и танцев. Заплатили мне только за сыгранную роль в этом спектакле,- так я освободился ещё от одних иллюзий и понял, каким образом становятся «свободным художником». Потом были разнообразные гастроли с различными группами-труппами. В 90-м году стал Лауреатом Всероссийского конкурса актёров-чтецов, посвященного 100-летию Б. Л. Пастернака. Чуть позже - победителем в первой Российской актёрской телебирже. И там, и там актеры были со всего бывшего Союза. Тогда же был и первый прямой 30-минутный эфир с комическим репертуаром - в общем, стал «звездить» по выражению моей бывшей сокурсницы. К этому времени снялся в нескольких фильмах. Устроился ди-джеем на только открывшейся радиостанции « Радио - 7»… Как «чёрные 90-е» развернули меня на 180 градусов. И я вновь оказался на Родине, в Челябинске. Чем только не выживал. Даже в нашем Академическом поработал. Но больше преподавал: актёрское мастерство, сценречь, пластику. Ставил номера и детям и более взрослым. Проводил корпоративные вечера, свадьбы, банкеты… Немного бизнеса… Но, со скуки, наверное, написал пьесу и привёз её в Москву. Кое-где её до сих пор хотят ставить. Год преподавал в Университете, одновременно сотрудничая в детском журнале - писал по 4 рассказа в месяц. И…таки вернулся на актёрскую стезю - снялся в свое первой за этот период рекламе «пензитал». Дальше пошли роли в спектаклях, сериалах… Жаль, комедий маловато…- люблю смешить, а роли бандитов как-то кособоко приспособлены для этого. Вот пока и всё!

Иннокентий Родионович Тарабара родился 18 марта 1961 года в Челябинске. В 1976-1980 годах занимался в театральной студии "Юность", в цирковой студии, в студии пантомимы «Маска» (Челябинск). Учился на отделении театральной режиссуры Челябинского института культуры. В 1988 году окончил ГИТИС, мастерская профессора Владимира Канделаки. Работал в Челябинском областном Театре кукол. В 1991-1992 годах - диджей на РАДИО-7. В 1997-2001 годах - актер Челябинского Академического театра драмы. В 2002-2003 годах работал журналистом в журнале «Классный», затем сотрудничал с Театром "Арт-хаус", Театром "Драм антрэ". С 2006 года - актер театра "Практика" п/р Э. Боякова. Преподавал актерское мастерство, сценическую речь, пластику в различных театральных школах-студиях, в Академии. Ставил номера разных жанров. Член Союза кинематографистов РФ.
“Наша улица” №198 (5) май 2016

ПИСАТЕЛЬ ЛЕОНИД АЛЕКСАНДРОВИЧ РЫБАКОВ (1941-2015)

Из Киева пришла скорбная весть - 9 октября 2015 года умер мой автор Леонид Рыбаков.

Рыбаков Леонид Александрович родился 30 октября 1941 года на Урале. С 1945 года живет в Киеве. Три года служил в армии. Доктор технических наук, работает ведущим научным сотрудником в Институте телекоммуникаций и глобального информационного пространства НАН Украины. Сравнительно недавно издал в Киеве две повести «Проверка гороскопа» и «Следы на песке». В “Нашей улице” публикуется с №162 (5) май 2013.


Леонид Рыбаков

ОТКРОВЕНИЕ

рассказ

Вадим, профессиональный художник-оформитель, знал и тонко чувствовал природу, считая её неотъемлемой частью своей жизни. В зрелом возрасте, увлёкшись художественным фарфором, он свое восприятие окружающего мира переносил на изящные, ювелирного исполнения фарфоровые миниатюры. Мастер на все руки, все операции этого сложного ремесла - от эскиза до обжига изделия в электропечи и последующего его оформления, выполнял сам.
Он был старше Алексея на восемь лет. Но разница в возрасте не замечалась. Худощавого сложения, неутомимый ходок, с хорошим чувством юмора и легкий на подъем, Вадим живо откликался на всякие, нередко, авантюрные предложения. С ним было о чем поговорить во время грибных вылазок в лес или прогулок по Киеву. Знающий толк в литературе, Вадим любил пофилософствовать и докапываться до психологических мотивов человеческих страстей и увлечений.
- Вот скажи мне, - как-то пристал он к Алексею в Гидропарке, - ты уже много лет ходишь на байдарке в дикие места. В целом, мне понятно твое стремление. А вот какой этап, в этих непростых походах, тебе больше всего нравиться?
- Первый, не задумываясь, - ответил Алексей. Заметив удивленный взгляд товарища, спросил:
- А ты, что думал - последний? Если бы это было так, то я бы в байдарку не садился. Самый волнительный для меня момент происходит в начале похода. Выйдя на исходную точку маршрута на берегу реки и втянув ноздрями, прохладный освежающий запах воды, вобравший в себя ароматы берегового разнотравья, ты впускаешь в себя ощущение свободы и простора. Затем, собрав байдарку и разместив в её чреве всё, что притащил на себе, садишься в судно и делаешь первый гребок, который вовлекает тебя в неведомую манящую речную даль. А вот самый эмоциональный этап похода - это конечно волок.
- Ты не шутишь? - снова удивился Вадим. - Я ожидал, что ты скажешь - прохождение порогов. А волок, мне представляется, наиболее трудоемкой и неприятной составляющей частью похода.
- Трудной, да. А вот неприятной, - это для кого как, - возразил Алексей.
- Наверное, я чего-то не догоняю. - Поясни.
- Хорошо, - согласился Алексей и осмотрелся. Они вышли к Днепру, чуть ниже моста Метро. - Давай сядем, вон под тем тополем. Попьем пивка и о волоке подробней поговорим.
После того, как приятели удобно расположились на краю песчаного уступа, поросшего редкой травой, Алексей достал из дипломата две бутылки пива «Оболонь» и друзья оценили напиток.
- В общепринятом географическом понимании слово волок, - начал свой рассказ Алексей, - в одном случае, может означать перешеек между двумя реками, текущими в противоположных направлениях, а в другом - перевалку грузов или судов с одной реки на другую. Я же рассматриваю волок, как некое испытание, пройдя которое, ты получаешь нечто новое, ранее недоступное. И чем оно трудней, тем ты большую эйфорию испытываешь при достижении цели. Преодоление порогов, конечно, добавляет адреналина. Но здесь другое - мгновение и ты прошел порог, и все острые ощущения позади. А если вдруг кильнулся, то впереди ещё и неприятности. На волоке все иначе. Он занимает, как правило, много времени и более трудоемок. Хотя опасностей меньше, чем при прохождении порогов, но процесс тоже чреват экстремальными ситуациями с непредвиденными последствиями. Потому тебя иногда пронимает до слез, когда выходишь к долгожданной реке или озеру. В некотором смысле, волок сродни восхождению на гору. Вот желанная вершина достигнута и тебя захлестывают радостные эмоции. Почти тоже ты испытываешь, когда сделал волок. Но с горы приходиться спускаться по уже  известному тебе пути. Это скучно и опасно. А после волока тебя ждет новая, неизведанная река, зачастую более интересная и привлекательная, чем та, по которой ты поднимался.
Алексей замолчал, отхлебнул из бутылки, и спросил у молчавшего товарища:
- Вот скажи мне, почему люди идут в горы и взбираются, нередко с риском для жизни, на труднодоступные вершины или отправляются в одиночное кругосветное плавание на яхте, или выбирают для сплава горные реки? Что ими движет?
- Я думаю, нет одной причины, - ответил Вадим. - Возможно, чтобы доказать себе, что не слабак и могу это сделать. Или стремление быть первым, как в спорте, или, наконец, заявить о своей самобытности: «я не такой как все, я особенный». Наверное, еще есть и другие мотивы, но, на мой взгляд, это основные.
- Понятно, - сказал Алексей. - Так вот, когда я собираюсь в сложный поход, мною не двигает ни одна из названных тобою причин. Я просто хочу некоторое время побыть поближе к природе, где она еще не загублена до конца урбанизацией. Пожалуй, это все. Мне нечего больше добавить, - подвел итог Алексей.
Объяснение друга раззадорило любознательного Вадима, и он стал развивать тему разговора:
- Из твоего рассказа я уяснил эмоциональную или психологическую составляющую волока. Но мне, для полноты картины, не хватает ощущения самого процесса волока. Ты можешь сказанное проиллюстрировать каким-нибудь реальным случаем, не упуская характерных деталей?
- Давай попробую, - ненадолго задумавшись, ответил Алексей, - и, отпив пива из бутылки, начал свои воспоминания:
- Наиболее характерный волок, в части понимания сути и трудностей его выполнения, был, пожалуй, на трехсоткилометровом маршруте: река Нюхча (впадает в Белое море), озеро Нюхчозеро, озеро Калгачихинское, река Илекса, озеро Водлозеро. В поход пошли, как обычно, вдвоём - с Владиком. Скорым доехали до Беломорска. Там пересели на местный поезд. Вышли на станции Унежма на железнодорожной линии Обозерская, которая проложена вдоль побережья Белого моря. С Унежмы, на леспромхозовском самосвале за 10 рублей и бутылку водки, доехали по таежному тракту с бревенчатой колеей до берега Нюхчи. По этой реке нам нужно было подняться до Нюхчозера. Живописное, с сухими высокими берегами, оно лежит на уровне 182 метра. Это второй по размерам водоем Ветреного Пояса. С Нюхчозера начинался шестикилометровый волок на озеро Верхнее.
- А что это за Пояс?- поинтересовался Вадим.
- Это кряж высотой 200-300 метров. Покрытый таежными лесами, он протянулся на 200 километров.
- Понятно, давай рассказывай дальше.
- Так вот, мы три дня тащили байдарку по реке против сильного течения и порогов, лишь изредка переходя на греблю. На озере по ориентирам, которые я нашел в отчетах туристов, вышли к началу волока. Байдарку не разбирали, так как по ходу волока нужно было переправляться через два озерца. Больше ориентиров не было, знали только направление движения - на восток.
- А как же вы в болотах находили тропу без ориентиров? - прервал рассказчика Вадим.
- Ты не поверишь, - начал объяснять Алексей, - но это чистая правда. С приобретением опыта путешествий по диким безлюдным местам у тебя открывается инстинкт первопроходца. И тогда руководствуешься не столько картой, как обостренным «верхним»  чутьем.
- Почти как гончая, - пошутил Вадим.
- Похоже, - согласился Алексей. - Первый день шли по мхам и ягодникам. Через восемь часов, переправившись через второе озерцо, вышли к хорошо видимым слегам. Это толстые грубо обтесанные бревна, которые, когда-то давно, кто-то проложил по топкому болоту. Слеги лежали в нужном нам направлении. Здесь начинался самый длинный и, как потом оказалось, самый трудный отрезок волока. Заночевали на берегу озерца. Отдохнув, с байдаркой на плечах и рюкзаками за спиной, пошли по полусгнившим слегам, осторожно выверяя каждый шаг. Занятие, скажу я тебе, цирковое. В один из моментов моя левая нога соскользнула, и я провалился в трясину выше колен, едва успев опустить корму байдарки по другую сторону слеги. Владик, который шел впереди, помог мне выбраться на слеги, но без моих бродней. Они завязли в болоте, и я их с трудом вытащил, лежа на бревне. Стали идти еще осторожней.
Слеги привели к относительной тверди - заболоченному редколесью. По нему идти было несравненно легче. Хотя под сапогами чавкало и ноги глубоко погружались в зыбкий ковер из трав и мха, но трясины не было. Однако встал вопрос - как переносить байдарку? Передвигаться по зыбкой болотине, держа байдарку на плечах или в руках, ухватившись за нос и корму, было очень тяжело. Догадались, что байдарку нужно волочить, а не нести. На то, он и волок. Из чахлых берез вырубили две жерди и связали их. С помощью шпагата жерди привязали ко второму носовому шпангоуту поперек байдарки. Затем, взявшись двумя руками перед собой за концы жердей, приподняли свое плавсредство и резво поволокли его, скользя кормой по болоту. На коротких привалах еще хватало сил кинуть в рот горсть морошки. Поздно вечером подошли к какому-то озеру. Следов волоковой тропы вблизи не обнаружили. Дальше искать не стали, уж очень тяжелым выдался этот тринадцатичасовый рабочий день. Поставили палатку, поели всухомятку и спать. Утром выяснили, что вышли к озеру Верхнему, а значит волоку конец.
На этом месте Алексей прервал свое повествование и вслед за товарищем потянулся за пивом. Вадим, сделав несколько глотков, прокомментировал услышанное:
- Это же каторжная работа, которая убивает все эмоции.
- Э, не скажи, - возразил Алексей. - За труды тебя ожидают награды. Вот в этом походе, после волока, нам достались: красавица Илекса с разными по сложности порогами, сосновыми борами и цветочным разнотравьем по берегам; отличная рыбалка; стоящая на красивом месте чистая и уютная изба пожарного авиаотряда с вертолетной площадкой; огромное карельское Водлозеро с островами, встречным ветром и крутыми волнами; деревня Куганаволок с леспромхозовской столовой, где подают вкуснейшую свежеприготовленную щуку и компот из морошки; гигантские подосиновики, которые водитель грузовика, подвозивший нас до Пудожа, собирал вдоль дороги, заметя их из своей кабины; деревянная с архитектурными изысками пристань Пудож - Подпорожье и теплоход «Ладога», который перевез нас через Онежское озеро в Петрозаводск.
Алексей замолчал. На этот раз Вадим вопросов не задавал, устремив взгляд на Днепр, по которому медленно шел против течения белый трехпалубный теплоход. Подождав минуту, Алексей, как бы подводя итог своему рассказу, сказал:
- А, если смотреть на волок метафорично, то можно предположить, что у каждого человека хотя бы один раз был свой волок, когда он осознанно, не жалея сил и времени, шел против течения и преодолевал преграды в надежде получить новое качество жизни.
- Пожалуй, - тихо отозвался Вадим. - Я всегда хотел жить у реки и работать бакенщиком.
Неожиданное для себя откровение услышал Алексей от эстета и исконного горожанина.

Киев

“Наша улица” №167 (10) октябрь 2013

Лариса Алпеева “Луксор”

alpeeva-original-gl
Лариса Владимировна Алпеева - профессоркафедры иностранного и русского языков Военного инженерно-технический института. Художественную прозу публикует впервые. Живёт в Санкт-Петербурге.

Лариса Алпеева

ЛУКСОР

рассказ

В Луксоре побывать я очень хотела. Храмы Карнак и Луксор, храм царицы Хатшепсут, Долина царей, Нил ... Истоки цивилизации не могут не волновать. Как только представишь, что по этим камням ходил уже мифический для нас Pамзес II…
Гидом у нас был Алекс, стройный араб лет двадцати пяти. Самым примечательным в его облике были ресницы: густые, длинные, они, круто завиваясь, касались верхних век. В нашей детской девчачьей игре-соревновании, чьи ресницы выдержат большее количество спичек, он был бы абсолютным чемпионом. К этой ресничной роскоши прилагались красиво очерченные скулы, тонкий прямой нос, правильный овал лица, ну, и, конечно, угольно-чёрные глаза. Он казался мне не менее чем прямым потомком Тутанхамона: гены древних египетских царей в нём видны без всяких анализов ДНК. И внешность его уже настроила на трепетное ожидание встречи с восточной сказкой.
В принципе, в таких брутальных мачо мне нравится лишь внешность: черты их лица приятны глазу («ласкают взор», как выразились бы в пушкинские времена, и это удивительно точное в случае с Алексом выражение). Хочется вбирать это лицо глазами, получая удовольствие от созерцания такой классической красоты. А влюбляюсь я обычно в невыразительных русских шатенов с серо-голубыми глазами, каких в петербургском метро, как рабочих муравьёв в муравейнике, по сто экземпляров на каждой станции. Интересно, почему никогда я не любила действительно красивых мужчин? Ведь по натуре я визуалист: линии стройного тела, переливание мышц при беге (будь то олимпийский забег мужчин на сто метров или скачущая арабская лошадь), аристократические руки с тонкими пальцами, пусть даже в старческой «гречке», фламенко, цветы персика, краски заката - всё это доставляет мне настоящее эстетическое наслаждение.
Но вернёмся к Луксору. Масштабы египетских достопримечательностей не подавляют, но вызывают благоговение. Древние камни, загадочные иероглифы, легенды, рассказанные Алексом, - жизнь древнего Египта всё плотнее окутывала нас…
После осмотра храма удивительной женщины-фараона, царицы Хатшепсут, я шла, совершенно расслабленная, через торговые ряды к своему автобусу… Не шла, скорее, плыла в знойном мареве послеполуденного Египта. 30 градусов, пыль, усталость и уже такая переполненность ощущениями, что, казалось, они медленно вытекают из тебя обратно в этот горячий воздух.
Я отстала от нашей группы, шла, не замечая торговцев, которые, конечно, энергично что-то совали под нос, называли какие-то цены… Не замечая - неправильное выражение: я их видела, но в то же время абстрагировалась от них. Это был просто фон, составляющая пейзажа, я как бы шла сквозь них, устремленная туда, в глубь веков.
В моей голове в это время всплывали картинки: вот царица Хатшепсут, первая из женщин, ставших властительницей Египта. Ей приходилось одеваться как мужчине, бороться за власть. Вот её подданные. Среди них - тот, кого она любила. Могла ли она быть свободной в своих чувствах?
И вдруг (действительно «вдруг», я пропустила, как это случилось) я почувствовала, что меня очень осторожно, но в то же время достаточно уверенно развернули за плечи. Передо мной был один из этих бесчисленных продавцов. Он посмотрел мне в глаза и сказал «сome», одновременно потянув меня за руку в свою палатку. Я начала что-то говорить про «no money», что было чистейшей правдой, т.к. сумочка с деньгами осталась в автобусе, но он только покачал головой и произнёс «gift». Купилась я, конечно, не на это слово. Что-то такое необыкновенное было в том, как он смотрел на меня, что я пошла за ним. Он вёл меня за руку ласково, как ребёнка, но я насторожилась. В моей голове вихрем пронёсся сценарий, как я пропадаю в этой палатке навсегда, а потом мною где-нибудь пользуются все те арабы, что смотрят порно по вечерам ввиду отсутствия калыма на жену. Поэтому сначала я заглянула в эту палатку, всю завешанную платками, увидела, что нет в ней другого входа, других людей, что мы там вдвоём, и перевела дух. Посмотрела на него: молодой парень, с глазами-черносливами, в национальном балахоне и чалме.
Араб начал наматывать мне на голову платок, я стояла, как натянутая струночка, вся настороже и готовая в любой момент вырваться и убежать. Мысль закричать в случае посягательства на мою свободу мою бестолковую голову почему-то не посетила.
Наматывал платок он очень осторожно и медленно, лёгкими движениями пальцев касаясь моих щёк, лба, ушей, шеи. Будто бы всё это было невзначай, но мы оба понимали, в каком спектакле сейчас играем. Хотя, может, ему казалось, что я ещё не понимаю? Но я с первого прикосновения почувствовала по его дыханию, выражению глаз, что он получает удовольствие от этого, и расслабилась, но не шевелилась, боясь спугнуть его и развеять ту ауру, что возникла. Я опустила глаза, но он указательным пальцем за подбородок медленно поднял моё лицо и сказал: «Look to my eyes». Я посмотрела и … утонула. У него были глаза занимающегося любовью человека: в них была такая нежность и в то же время такая сексуальная энергия, что я уже сама не могла отвести глаз, а хотела смотреть в них ещё и ещё. Замечали ли вы, какими бездонными становятся глаза людей при близости? В них можно погружаться бесконечно, всё больше сливаясь со своей половинкой в одно целое…
В то же время как будто посторонний наблюдатель, случайно оказавшийся в моём теле, отметил, что я совершенно не была возбуждена физически. Я просто замерла и почувствовала, что нахожусь в океане какой-то первозданной, разлитой вокруг меня любви, где не нужно слов и действий, а надо только смотреть в эти глаза, и ты будешь ощущать эту любовь в полной мере. Она обволакивала меня со всех сторон, она проникала в моё тело, в мой мозг. По-прежнему глядя мне в глаза, он осторожно придвинулся ко мне бёдрами. Я видела, что он боится испугать меня, он прикоснулся лишь настолько, чтоб его самая мужская часть почувствовала моё тело сквозь одежду, но не прижался. И вообще, при любом моём движении он бы отодвинулся, мне это было абсолютно ясно, поэтому я не шевелилась и смотрела в его глаза. Он наматывал мне уже второй платок, прошептав, что первый не очень хорош. Ему надо было продлить эти мгновения. Он крутил какие-то замысловатые формы на моей голове, а нижняя часть его тела замерла в прикосновении со мной. Мои белые джинсы были обычной «джинсовой» толщины, но, тем не менее, я чувствовала, как сильно его желание. Он не давал мне отвести глаз, повторяя шёпотом: «Look to my eyes». Он не говорил «please», он будто был хозяином положения, и мы проникали друг в друга через этот взгляд, я чувствовала нашу неделимость в этом мираже и отдельность нас от остального мира.
Он начал завязывать третий платок, ни на секунду не отодвинувшись от моих бёдер, потом, поправляя его, будто нечаянно задел своими губами мои губы. Только задел и всё, но сладкая волна прошла через меня от этого прикосновения, а воздух казался густым и бархатным, напитанным его нежностью.
Боже мой! Мне в автобусе надо быть через 5 минут! И я нарушила чудесный морок, в котором мы находились, таким земным «No time!» Как неуместно это прозвучало! Такая вечная магия познания мужчины - и мои слова… Всё равно, что громко высморкаться во время исполнения «Ave, Maria!»
Тогда он сказал: «Can I look your breast?»
Я не знала этого слова, но интуитивно ответила: «Оnly look».
Он опустил мою кофточку, вырез в которой и так был глубоким, ещё ниже, осторожно достал из чашечки бюстгальтера мою левую грудь, посмотрел на неё, застонал и поцеловал. Но тут же отпустил её из своей руки обратно и натянул кофточку на место. Потом он чуть-чуть повернулся, взял лист бумаги, ручку и попросил: «Write your е-mail». Я написала свой электронный адрес, держа листок бумаги на его плече, потом резко повернулась и ушла, не оглядываясь, с последним оранжевым платком на голове.
В себя я не могла прийти ещё очень долго. Я отвернулась от соседки по автобусу, смотрела в окно и чувствовала, как постепенно выплываю из того нереального океана нежности, в котором была ещё несколько минут назад. Я чувствовала себя цыплёнком, вывалившимся из родной скорлупы в реальный мир. Мне теперь предстояло снова привыкать к нему.

Санкт-Петербург

“Наша улица” №182 (1) январь 2015

ЦВЕТОЧЕК

Снег упал на дорогу. Машины стоят. Люди идут. А снег все кружился, медля в воздухе, падал, как будто сыпалась из огромного сита мука на мельнице вечности. И уже золотой круг расширяется до необъятности - и видятся в нем всё те же звездочки, какие, однажды узрев в небесах, помнишь вечно, носишь их в своей душе, дивишься до того, что, плюнув на условности, взмахиваешь вдруг неизвестно откуда появившимися крыльями и, на собственный страх и риск, взлетаешь, и летишь. Дождь затопил всё на свете. Машины утонули. Люди плывут. Небо упало на землю. Самолеты ползут муравьями. Люди летят. Трепещут снежинки. Легкий ветерок кружит их в танце. Шёл быстро, никуда не глядя. Жёлтенький цветочек заходящим солнцем ослепил меня на мгновенье, чтобы я не торопился. Кто-то живёт в ожидании вишен. Я же открываю тетрадь, и записываю свои песни. Я ничего не жду. Я просто пишу. На горизонте чёрная полоса леса. Золотое пламя свечи церкви взвивается в небо из чащи. Новогодние ёлки промелькнули сладким сном. Сколько лет минуло при одном одиноком ударе колокола?!

Юрий КУВАЛДИН

ВЫДАЮЩИЙСЯ РЕЖИССЁР АЛЕКСАНДР БУРДОНСКИЙ РОДИЛСЯ В ПОКРОВ ДЕНЬ

burdonskiy-aleksandr-chasy-obl
Александр Васильевич Бурдонский родился 14 октября 1941 года в Москве. Окончил режиссерский факультет Государственного института театрального искусства им. А. В. Луначарского (ГИТИС). Режиссер Театра Российской Армии. Народный артист Росcии. Сын Василия Иосифовича Сталина.

ИЗ БЕСЕДЫ С АЛЕКСАНДРОМ БУРДОНСКИМ

КУВАЛДИН: У Марии Осиповны Кнебель была, насколько я знаю, тоже очень сложная судьба. Тут мы нащупали тему, которая в искусстве, в литературе очень важна: не останавливаться перед препятствиями. То есть, осуществляется тот, кто умеет преодолевать препятствия, не опускает руки от неудач, как бы компенсирует, доказывает. Вот у вас, Александр Васильевич, судьба так и складывается. Постоянно жизнь ставит перед вами препятствия, вы их преодолеваете. А вам уже новое препятствие готово...

БУРДОНСКИЙ: Вы знаете, Юрий Александрович, по молодости преодолевать препятствия было легче. Хотя, у кого судьба была несложная? Вообще, грубо говоря, несложная судьба никому не интересна, особенно в театре, где конфликт кладется в основу успеха. Но препятствий сейчас стало больше. Вот как стали писать обо мне, узнали, допустим, какая у меня родословная, и, честно говоря, мне стало сложнее. Допустим, похвалить меня боятся. Серьезно как бы ко мне отнестись, многие тоже считают это не нужным. Знаете, когда я первые годы работал в театре, то мне говорили: "Саша, как же так это может быть, что ты такой человек, внук Сталина, а работаешь в театре. Ты такой умный человек, зачем ты в театр пошел?" Этим как бы предполагали, что в театре работают не совсем умные люди. Или актеры меня спрашивали, когда я что-нибудь им интересное расскажу: "Откуда ты все это знаешь?" Сейчас так уже не говорят, видимо, привыкли, а в первые годы все время спрашивали. Казалось, что я пришел откуда-то из другого мира, я был человеком со стороны. Однажды произошел такой курьезный случай, если его, разумеется, можно назвать "курьезным", потому что за такие дела сажили, мне притащил двоюродный брат огромную кипу машинописи, двухсторонней, "В круге первом" Солженицына, и я читаю запоем, даже тогда, когда в автобусе ехал в ГИТИС. Я читаю, читаю, одна часть в руках, другая в папке. Моя остановка. Я закрываю эту штуку, свертываю, и выскакиваю из автобуса. И бегу в ГИТИС, и когда бегу, то понимаю, что у меня нет папки. А в папке лежит вся остальная книга. Боже мой, я прихожу в ГИТИС, к Марии Осиповне. И говорю: "Мария Осиповна, беда!" Она: "Что такое?" Я объясняю: "Оставил папку с частью рукописи романа Солженицына в автобусе!" Она спрашивает: "А что там еще в папке?" Я говорю: "Студенческий билет, паспорт, ключи от квартиры, ну, пятнадцать копеек там денег... Может, туда обратиться, в автобусный парк?" Она говорит: "Нет. Надо ждать". Прошла неделя. Звонок в дверь, утром, я был в душе, выскакиваю, открываю дверь, возле моей квартиры стоит моя папка. Там лежит Солженицын, мои документы, ключи от моей квартиры, и пятнадцать копеек... Ну, все цело! Мария Осиповна говорит: "Подождите еще немного. Вдруг это провокация!" Но все обошлось. Я окончил ГИТИС в 1971 году. И пришел сначала в театр на Малой Бронной. Меня позвал туда Анатолий Эфрос играть Ромео. Вообще-то, когда я оканчивал ГИТИС, меня приглашал Завадский с Анисимовой-Вульф играть Гамлета, были переговоры. А Эфрос - Ромео. И я очень хотел быть артистом в то время, но Мария Осиповна меня отговорила заниматься этим делом. Она была моя вторая мама, и она, вообще, человек колоссальной культуры, что говорить, таких сейчас нет, из педагогов таких даже близко нет. Мария Осиповна очень чувствовала человека, она чувствовала мои комплексы, она чувствовала мою зажатость, мою боязнь, такую запуганность, я бы даже сказал, нежелание кого-то обидеть, не дай бог, сказать что-нибудь, чтобы сказанное мною кого-то задело. Она как бы помогала мне выбраться вот из этой скорлупы, из этого кокона. Я очень боялся выходить на этюды, скажем. Хотелось мне, но боялся. И вот я ловил на себе ее взгляд, она на меня смотрела и прикрывала глаза и чуть опускала голову, что означало полную веру ее в мою удачу. И этого было достаточно, чтобы я успешно делал этюд. И уже через полгода со сцены меня увести было невозможно. У меня было такое состояние, как будто я научился плавать, или говорить научился. Сначала мы упражнениями занимались, потом мы делали этюды по картинам художников каких-нибудь, чтобы затем прийти режиссерски к финальной мизансцене. Следом мы делали этюды по мотивам каких-нибудь рассказов. Все развивало фантазию. Вот у меня была очень хорошая работа, Мария Осиповна даже всем показывала, из ВГИКа приглашала людей смотреть, это был рассказ Юрия Казакова "Вон бежит собака". Тогда мы все были увлечены Казаковым. "Двое в декабре" вышла книга, "Голубое и зеленое", "Северный дневник". Мария Осиповна мне говорила: "Саша, это очень хорошая литература, но совершенно не сценичная". Но получился очень хороший отрывок. Потом я играл "Что окончилось" Хемингуэя, из удач таких, тоже очень любили эту работу. Через какое-то время была тоже достаточно серьезная работа по "Выигрышу" Александра Володина. А затем уже стали как бы отрывки делать посложнее, даже водевили играли, через это нужно было пройти. Набравшись опыта, стали играть Шекспира, и ставили, и играли, чтобы и через это пройти. Играл я в "Как вам это понравится" Орландо, а ставил отрывок из "Ричарда Третьего", сцену Ричарда и Анны. Надо сказать, что я играл еще многое из Шекспира, уже не помню сейчас, если было десять отрывков, то в девяти я играл. Вот, стало быть, мы проходили через такие этапы. А потом уже были дипломные спектакли. У нас их было два. Это были "Чудаки", его ставили педагоги, я там играл Мастакова. А я возглавлял работу, которую мы делали сами, студенты, "Годы странствий" Арбузова. Это был наш диплом, где мы были и режиссерами, и актерами, где я играл Ведерникова. Из тех, кто со мной учился, назову очень интересного немца Рудигера Фолькмара, у него сейчас своя студия, даже нечто вроде института, в Германии. Со мной вместе учился японец Ютака Вада, он впоследствии ставил здесь в Художественном театре, и восемь лет ассистентом был у Питера Брука. На одном курсе со мной училась и моя жена Даля Тумалявичуте, литовка, она была главным режиссером в Молодежном театре, она привозила свой театр сюда, у нее начинал Некрошюс, знаменитый теперь. Она народная артистка, много ездила со своим театром в Америку, в Англию, в Швецию... После того, как Литва отделилась, ей как бы не прощали то, что она выкормлена в московских институтах. Прекрасная Елена Долгина есть, обладающая редким даром объединения людей, она заслуженный деятель искусств, в Молодежном театре работает, и режиссером, и заведующей литературной частью. Наталья Петрова, которая преподает в Щепкинском училище при Малом театре и выпустила уже немало курсов, очень умный и талантливый человек, и совершенно грандиозный педагог. Так что, вот, видите, уже какое-то набираю количество талантливых моих однокурсников, которые в дальнейшем проявились. Еще одного сокурсника вспомню, Николая Задорожного. Он был очень талантливый человек, хочу о нем два слова, буквально, сказать, потому что это очень показательно. Тонкий, умный, не просто лидер, а человек, который создан для того, чтобы лепить, делать, создавать коллектив, плохое слово, но, тем не менее, он очень увлекал людей. Он работал в Энгельсе в последнее время и умер от голода. Мы этого ничего не знали. Он работал, получал там какие-то копейки, когда вся эта трудная жизнь началась. Он весил, по-моему, тридцать пять килограмм. Талантливейший человек был, но который никогда не стремился быть в театре руководителем. Ему важнее было возиться с молодыми актерами, к нему тянулись, много его учеников потом учились у Лены Долгиной, у Наташи Петровой. Он вечно ставил "Буратино", как такую драму деревянных человечков, спасайте деревянных человечков. Это наша общая трагедия. С Юрием Ереминым мы очень дружили. Он параллельно на актерском курсе учился. Ольга Остроумова училась, и у меня в "Чайке" изображала Нину Заречную. С Володей Гостюхиным играли вместе в отрывках, потом я его сюда в театр перетащил, потом он ушел сниматься, и вот он стал популярным человеком, сейчас в Белоруссии первый актер. Он человек со своей позицией, со своей точкой зрения, можно, конечно, как угодно к этому относиться, но в нем нельзя не уважать цельности такого простого человека из народа. Ольга Великанова работает в театре Станиславского, тоже наша однокурсница, она была очень талантлива как актриса. Какой это театр был яркий в конце шестидесятых, начале семидесятых годов, когда там был Львов-Анохин. Тогда Бурков впервые появился, он гениально играл Поприщина в "Записках сумасшедшего". Хотя параллельно играл Калягин в Ермоловском театре, немножко не то. Поприщин Буркова - это полная адекватность Гоголю. Но тогда ведь, надо это подчеркнуть, и весь театр имени Станиславского был интересен очень. Потому что Борис Александрович Львов-Анохин был выдающимся режиссером и педагогом. Он и состав актеров подобрал потрясающий. Одна Римма Быкова чего стоила, изумительная актриса! Урбанский почти еще не играл. А Лиза Никищихина какая была! Недавно она ушла из жизни как-то незаметно. Я с Лизой дружил очень. И очень я любил театр Львова-Анохина, и его спектакли в Театре Армии. Как тихо он ушел, лег и умер! Борис Александрович, царство ему небесное, тонкий был человек, блестяще знал мир театра. Я вообще очень ценю людей, которые занимаются театром, скажем, я узко так говорю - театром, когда понимают театр, знают его историю, - таким человеком был Борис Александрович Львов-Анохин. А на Малой Бронной я поработал очень немного, буквально, может быть, месяца три. В меня вцепился Александр Леонидович Дунаев, главный режиссер и чудесный человек, он хотел, чтобы я работал с ним как режиссер. И мы начали даже делать "Варваров" Горького, а в это время Мария Осиповна позвала меня в Театр Армии ставить спектакль "Тот, кто получает пощечину" Леонида Андреева. Мария Осиповна предложила мне быть ее сорежиссером. И я пошел. Но до этого я ставил в Литве. А в Москве я начал ставить вместе с Кнебель. Мы начали работу над спектаклем в 1971-м году, а выпустили в 1972-м. Этот спектакль шел на большой сцене, и сразу Андрей Попов, Зельдин, Майоров, ведущие актеры, вся такая великолепная когорта, знаете, была занята в этом спектакле! Я единственно, что тогда понимал уже прекрасно, что я никогда, я дал маме слово, не буду ни главным режиссером, потому что такие предложения тоже были, когда я окончил ГИТИС и выпустил два спектакля, преддипломный и дипломный. Мне предлагали в Министерстве культуры должность главного режиссера в какой-нибудь провинции. Видимо, сбагрить меня куда-нибудь хотели. Но я не хотел ничем руководить. И мне, в общем-то, повезло, что я первый такой вход в театр делал вместе Марией Осиповной Кнебель. А потом Андрей Попов предложил мне остаться в Театре Армии. И я остался. А дружба с Олегом Ефремовым была огромным куском жизни. В дальнейшем речь с ним шла, Олег был уже во МХАТе, когда я окончил ГИТИС, чтобы я что-нибудь у него поставил, но Мария Осиповна меня отговорила. Она мне говорила: "Я знаю Ефремова, он все равно очень легко может через вас, - она ко мне на "вы" обращалась, - перешагнуть. Это может сломать вас". И я ей поверил, потому что я в Олеге эту его жесткость тоже знал. Поэтому во МХАТ я даже на постановку не пошел. Ефремов приходил ко мне в Театр Армии на мои первые спектакли, и вроде бы с симпатией к ним относился. Олег Ефремов сильная личность, и талантливая бесконечно. И актер талантливейший был, не состоявшийся, может быть, по такому большому счету, в театре, как ему прочили. Но, конечно, он человек, поцелованный Богом. И обаяния невероятного, магии такой, шарма потрясающего. И как художник, и как человек. Я считаю, что мне вообще необычайно повезло, потому что судьба меня свела с лучшими режиссерами: Кнебель, Эфрос, Львов-Анохин, Ефремов... Даже сон мне приснился однажды, как будто бы я плыву, знаете, как подводная лодка в море черном, я один на этой лодке нахожусь, никакого люка нет, я не могу нигде укрыться, волны бушуют, и вдруг из этих волн навстречу мне в огне встает черный крест, горящий, и из-за него появляется Ефремов, который ведет меня за руку, и какая-то широкая освещенная арена открывается. Вот эту картину я просто помню, после института сразу она мне приснилась. Когда я окончил ГИТИС, оставлять меня в Москве или нет, не знали, как себя по отношению ко мне вести. А Дунаев и Эфрос на это не обратили никакого внимания, на мою анкету, что очень важно. Очень умные люди, как и Мария Осиповна Кнебель, кстати говоря. Были режиссеры, которые попали в волну, которая шла вверх, это Ефремов, Львов-Анохин, Товстоногов, Эфрос. А когда мы окончили институт, волна уже шла вниз, и мы это, кстати сказать, понимали. И то, что мы, несмотря на это, состоялись, хотя я к этому очень условно тоже отношусь, потому что, скажем, я целый ряд пьес не мог ставить, потому что мне бы туда приплели то, о чем я никогда бы и не подумал, и все сходило прекрасно, когда я ставил как бы что-то нейтральное, "Даму с камелиями", например. И тут главное, мне кажется, было не плыть по течению, а уметь задуматься и оглядеться, подвергнуть сомнению правильность принятого решения и опять искать, искать тот единственно верный путь в творчестве, то единственное дело, которому не жалко отдавать всю жизнь без остатка.

Юрий КУВАЛДИН

Вадим Перельмутер: "И не хватит дыханья - прибой повторять по складам..."

perelmuter-vadim

Вадим Перельмутер

ЗАКАТ

За какие заслуги даны эти легкие дни?
Эта еле звенящая позднего августа медь,
Отразившая свет? Только то, что сокрыто в тени,
Нелегко разглядеть. И не легче того - не глядеть.

Ну а то, что увижу, едва ли в словах передам -
До того в этом мире движенье и звук сплетены:
Не про чью-либо руку скользящий рисунок волны,
И не хватит дыханья - прибой повторять по складам.

Под несуетный рокот непереводимых речей
Незнакомым становится он и почти неземным.
Надвигается тень на привычный порядок вещей.
Это Черное море сливается с небом ночным.

Остывающий берег безлюден и плавно покат.
Расставанием с вечером он, как и я, завлечен.
И похоже на то, что уже миновавший закат -
Вроде напоминанья, неявственно, впрочем, о чем?

Потому что я знаю наверное, что ничего
Разделять на вчера и сегодня не стоит труда,
Ибо, что продолжается, все началось не тогда,
Когда мне повезло осознать и заметить его.

1975

ДВЕ ЖЕНЩИНЫ В ДЕТАЛЯХ

Читаю проникновенную заметку Маргариты Прошиной, в которой особенно меня трогает сама интонация: «Сегодня, убирая на место посуду после встречи Нового года, я переставила на полке графин. Пузатый, розовый графин из стекла с выдавленным растительным орнаментом, узким, высоким, гладким горлышком, и стеклянной пробкой в виде «пики». Этот графин старше меня, поэтому он мне особенно дорог. Их было когда-то два. Мама всегда наливала в них домашние компоты и ставила на детский праздничный стол. Второй графин разбили мы, дети, в мой день рождения…»

Прекрасно Маргаритой Прошиной показано, как одна, казалось бы, простая вещь, несущественная деталь, графин, вытягивает целую цепь жизненных ассоциаций.
Как-то даже я написал рассказ «Красота простых вещей». Вот именно эту гениальную простую красоту блестяще умеет извлекать несравненная Вероника Долина.

Ну, объясню: переустройство мира
Я начинаю с новенького мыла...
И дико разрываю оболочку,
И тихо напеваю, в одиночку…

Отдраиваю раковину, ванну -
По старому, торжественному плану,
Чтоб кран сверкал, и зеркало смеялось.
Чтобы лицо божественно менялось...

И чем эти вещи проще, тем значительнее получается произведение. Конечно, при известном мастерстве автора. Две женщины в деталях хороши!


Юрий КУВАЛДИН