Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

КРАСНОВА В ЦЕНТРЕ Золотухин и Кувалдин чествуют Краснову (2005)

КРАСНОВА В ЦЕНТРЕ

Золотухин и Кувалдин чествуют Краснову (2005)


Нина Краснова

СОН ПОД ПЯТНИЦУ

Мне приснился сон под пятницу:
Я надела «белу платьицу»
С вышивкой по рукавам
И пошла на вечер к Вам.


Я пойду на вечер в пятницу,
Вместо брюк надену платьицу
С вышивкой по рукавам,
Чтобы стать милее Вам.


Нина Краснова Имя: стихи, эссе. - М.: Издательство “Книжный сад”, 2010. – 384
“Наша улица” №124 (3) март 2010

14 МАРТА РОДИЛСЯ ВЫДАЮЩИЙСЯ ПОЭТ КИРИЛЛ КОВАЛЬДЖИ (1930-2017)

14 марта родился выдающийся поэт Кирилл Ковальджи (1930-2017)

Кирилл Ковальджи

ПОСЛЕ

После прожитой жизни я удивлен:
висит надо мной Вселенной громада,
не чувствую крыш. Круги звездопада -
во весь небосклон.

После прожитой жизни я мал и велик,
потерян и найден. Мне вечности мало.
Любовь возвышала меня и ломала,
я к небу приник.

Возникну когда-нибудь, как я возник
из небытия Я теплый, пощупай.
Доволен я мыслью мудрой и глупой:
не кончится миг.

Уйдя - со всех наплываю сторон,
и вы без меня - навеки со мною.
Я буду нигде, раскинут судьбою
во весь небосклон.



Кирилл Ковальджи


У РОССИИ НЕ ТА КОЛЕЯ


Юрий Кувалдин беседует с Кириллом Ковальджи



- Познакомились мы с вами, Кирилл Владимирович, уже более тридцати лет назад на Черном море, в доме поэта Максимилиана Волошина в Коктебеле, но только теперь мне стало понятно, почему вы решили в свое время поступать в Литинститут...


- В 1947 году в школе я выпустил рукописный журнал, где были, в основном, стихи, назывался он "Юность". Как бы этим предвосхитил появление журнала "Юность" Валентина Катаева. Сама судьба вела меня. Катаеву удалось сделать невероятное - пробить этот новый журнал. Конечно, Катаев был циником и конформистом, но при этом он был мастером и организатором. Однажды я с ним ехал в поезде. В разговоре я непочтительно отозвался о Демьяне Бедном. Катаев моментально отреагировал на это и страстно принялся защищать Демьяна: "А вы знаете, что у него была лучшая библиотека в Москве, а вы знаете, что он знал несколько иностранных языков..." И так минут пятнадцать: "А вы знаете..." Я слушал, а потом спросил: "Валентин Петрович, а какой он был человек?" И Катаев бросил: "А-а, сволочь!" В "Юности" мне потом, при Борисе Полевом и Андрее Дементьеве, довелось работать. Да, я уже со школьной скамьи был заражен поэзией. И после окончания школы хотел поступать в Литинститут, а отец меня отговорил: "Ты что, с ума сошел! У тебя ж профессии не будет. Ты поступи в какой-нибудь солидный институт, а потом пиши себе стихи". Я взял и поступил в Одесский институт инженеров морского флота, на судомеханический факультет. Потом из-за ареста отца перевелся поближе к дому, на физмат Белгород-Днестровского учительского института. А в 1949 году я все же послал стихи на конкурс в Литературный институт. И мне пришел вызов. Я приехал и поступил. Это была совершенно необычная среда на этом курсе, нас было человек двадцать, и были люди от семнадцати лет до тридцати пяти. Со мной учились Фазиль Искандер, Леонид Жуховицкий, Василий Субботин, Зоя Крахмальникова, Борис Никольский (главный реактор "Невы")... Я попал в семинар к Сергею Васильеву, все пять лет я шел как поэт. Потом Васильева сменил Долматовский. Москва меня не испугала. До этого я видел Бухарест. В 1943 году я там был. Москва, конечно, мне очень понравилась. И были люди из разных стран на курсе - поляки, румыны, кстати... Я должен сказать, что не сам процесс учебы, не сами предметы обогатили меня, а именно люди, библиотека, в которой можно было найти много таких книг, которых не было в прочих библиотеках, и, разумеется, Москва. А общежитие было в Переделкино, в разных дачах. Сначала мы ездили в Москву на паровиках, потом пошли электрички.


- Скажите, пожалуйста, в период обучения в Литинституте об Андрее Платоновиче Платонове вы уже знали?


- Нет, ни словечка, хотя он жил во дворе Литинститута, когда я там учился. Потом, когда я увидел его на фотографии, я вспомнил, что такого человека, сидящего на скамейке, я видел. Но никто из взрослых не говорил, что существует писатель Платонов.


- Ну, а к Борису Леонидовичу Пастернаку не пытались пойти?


- Должен покаяться, что он тогда у меня большого интереса не вызывал. В ту пору классики, которые жили вокруг, нас интересовали мало. Это эгоизм молодости. Они свое дело сделали, а будущее - наше! Потом попадались нам где-то мельком Катаев, Леонов, Чуковский... но я не стремился с ними встречаться, и за все четыре года с ними не познакомился. На третьем курсе Литинститута я выпустил пять экземпляров машинописного журнала "Март", к восьмому марта, где один из авторов, поляк, поздравляя женщин с восьмым марта, сказал, что женщина - друг человека, а я в предисловии написал, что авторов не буду подвергать редактуре, что для того времени являлось криминалом, раздал их на пять курсов, за что меня выгоняли, но Долматовский, который вел наш семинар тогда и тоже, в общем-то, меня строго осудил, однако, в целом, отстоял. Из комсомола меня  все же исключили, но райком не утвердил это решение. Когда мы стали заканчивать институт, пришла вдруг такая мысль: надо собрать деньги на выпускной вечер. А как? Давай-ка мы обойдем всех знаменитых писателей Переделкина с подписным листом. Первым мы пошли к Катаеву. Представились - студенты Литинститута. Он обрадовался, посадил за стол, и часа полтора рассказывал про свою молодость, про Бунина, про Одессу... Время идет. Потом с большим трудом я как-то сказал, что вот у нас подписной лист на вечер... Тут он усек, что пришли не его слушать, а за деньгами. Он как-то скис сразу, пошел в другую комнату, вынес сто рублей. Мы вышли от него, и пошли к Леонову. Я говорю ребятам, что нужно прямо с подписки начинать, а то опять на "рассказ" нарвемся. Застали мы Леонова копошащимся в саду. Он хотел пригласить нас на веранду, а я сразу сказал о цели нашего визита. И наступило молчание. Покачал головой, сказал: "Да, это я представляю себе, чтобы я первый раз пошел бы к Горькому с подписными листками!" - "Да что вы, Леонид Максимович, мы просто не находили повода, чтобы к вам прийти. Три года мечтали!" Оттаял он немножко и спросил: "Знаете, что такое история? Видите эту дорожку сада? Она посыпана мелким гравием. Я вывез из Берлина тот камень, который Гитлер хотел пустить на памятник в честь взятия Москвы,  раздробил его на мелкие кусочки и посыпал дорожки своего сада"... Денег он дал. Потом мы пошли к Пастернаку. Уже смеркалось. Открыли калитку, вошли. И в это время он пошел навстречу нам с какими-то двумя женщинами. И я подошел к нему и говорю: "Борис Леонидович, мы к вам из Литинститута". Он как-то навис надо мной своей лошадиной головой и как-то так по-детски так говорит: "Ко мне, разве вы не знаете, кто я такой? Разве вы не знаете, что, кроме вреда, я ничего не смогу вам принести". Мы его стали успокаивать, что любим его читать. А он: "Вы видите, я сейчас с дамами. Пожалуйста, приходите ко мне завтра". Завтра мы не пришли. Вот это была вся моя встреча с Пастернаком, к сожалению. А потом еще пошли к Симонову, и тоже прокололись, поскольку, кроме подписного листа, был еще черновичок, где мы предполагали, кто что внесет, и против Симонова, так как он был миллионером, поставили, что он тысячу рублей внесет. Константин Михайлович это увидел, взметнул брови, пошел куда-то, и вынес в два раза больше.


- Кирилл Владимирович, я достаточно подробно знаю вашу биографию, тем не менее, когда и почему вы начали писать стихи?


- Первое стихотворение я сочинил, когда мне было лет семь. В связи с котенком, которого я мучил, я же и жалел. Об этом я написал. Но по-румынски. Поскольку я учился в румынской школе, в первом классе. Меня похвалили, и я тут же разогнался и написал второе стихотворение. Но так как оно не созрело, темы не было, то я вместо "котенка" подставил "щенка", а стихотворение осталось прежним. Когда я его прочитал старшим, я до сих пор помню недоумение на их лицах и сильное смущение. Что надолго у меня отбило охоту писать стихи. Но когда я выступил с первым стихотворением в школе, один доморощенный критик из моего же класса сказал, что: "Это не ты написал, а твоя мама!" Я говорю: "Моя мама не умеет по-румынски".  Говорит: "Ты перевел". С тех пор я помню слово "перевод". Он сказал: "А как же можно рифму перевести?" Он не знал другого языка, в котором тоже есть нужные рифмы. Это был первый побудительный мотив. А второй был уже в восьмом классе, уже в русской школе. Я влюбился в свою одноклассницу. Естественно, надо было как-то выразить ей свои чувства. Но до этого я к стихам относился без всякого интереса. Потому что главным интересом была война. Я был летописцем этой войны. Я каждый день составлял сводки. Отмечал движение фронтов, полагая, что если я этого не сделаю, то потом все это забудут. Я исписал много тетрадей этими сводками, и картами. Все это я зарисовывал. Все это делал объективно: слушал Лондон, Москву, Бухарест. Война застала меня в Аккермане, это сейчас Белгород-Днестровский. Но отец решил нас отвезти подальше от войны, в Одессу, считая, что это глубокий тыл. А когда Одессу взяли румыны, мы вернулись а Аккерман. Границы ходили через меня, и фронты. Хотя и мы бегали. Сначала на восток, в Одессу, а в сорок четвертом году в Румынию, в городок Калафат. Как только Румыния сдалась, мы опять вернулись домой в Аккерман. Не спрашивая партию и правительство, сами вернулись...


- Хорошо, понятен ваш мальчишеский интерес к войне, сводкам... А скажите, в то время литературная подготовка у вас уже какая-то начиналась?


- Безусловно, литературная подготовка была, поскольку я очень много читал, в основном, прозу, а не стихи. Даже во время бомбежки однажды придумал роман, который собирался написать, но не написал. Но через двадцать-тридцать лет я все же обратился к прозе. В наибольшей степени в ранний период моей жизни на меня повлиял, прежде всего, Пушкин. Несмотря на то, что дело было в Румынии, у нас в доме оказался однотомник Пушкина. Большая книга, как Библия. Полное собрание сочинений в одном томе, с иллюстрациями. Вот я с малых лет эту книгу перелистывал, пока не умел читать, смотрел картинки, а потом и читал ее... Жаль, что во время войны она погибла. Влияние замечательное. И сейчас Пушкина часто открываю частенько, но до сих пор всего его я не прочитал. Заглядываю в комментарии к "Евгению Онегину", там есть много выброшенных строк, которые нынешний поэт ни за что не стал бы выбрасывать. Ну, например:

Блажен, кто понял голос строгий
Необходимости земной,
Кто в жизни шел большой дорогой,
Большой дорогой столбовой, -
Кто цель имел и к ней стремился,
Кто знал, зачем он в свет явился...


И очень любопытно читать комментарии Лотмана и Набокова. Они не совпадают совершенно. Один подходит с научной позиции, а этот - с точки зрения языка и художества. Поэтому очень любопытно, как они наслаиваются...


- От Пушкина перейдем к вам, поскольку у вас есть мощное, в четыре строчки, как у Тютчева, стихотворение "У России не та колея".


- Это такое четверостишие из цикла "Зерна":

У России свой путь. Вековые вопросы
Возвращают на круги своя...
На границе вагоны меняют колеса -
У России не та колея.


Продолжу о моем раннем знакомстве с русской литературой. Значит, Пушкин, потом война, потом опять учеба в румынской гимназии. "Войну и мир" я читаю по-румынски, в адаптированном переводе, который назывался "Наполеон и Александр". То есть я не знал, что существует "Война и мир". И потом, когда я вернулся из Румынии в Аккерман, был Валерий Брюсов. Вот какой был скачок! Ни Есенина, ни Блока - никого я не знал. И вот - Брюсов. Он попался мне случайно. Я ходил в парткабинет, где была карта, на которой отмечался фронт, и там же я брал книги в библиотеке. Я попросил какую-нибудь книжку, и мне дали Брюсова. Я подумал, что это проза, и взял. Когда открыл, увидел стихи, и смутился, но уже возвращать было неудобно, и я понес домой. Стал читать, и пришел в восторг. Почему? Потому что Брюсов любил историю, как я, и любил астрономию, как я. Я обчитывал всех своих школьных соучеников Валерием Брюсовым, до тех пор, пока не появились соперники - Есенин и Блок. И тогда Валерий Брюсов немножко поблек, к сожалению. Но, тем не менее, когда я впервые приехал в Москву, в 1949 году, я, прежде всего, побежал на могилы Есенина и Брюсова. А теперь, с годами, конечно, я к Брюсову охладел, но осталась память о юношеской влюбленности в его поэзию. А вот по поводу Есенина, интересно, каким образом я с его произведениями познакомился. Есенин тогда не печатался. Это был сорок шестой - сорок седьмой годы. Я просто услышал на улице от преподавателя биологии. И вдруг я услышал такую фразу: "Этот поэт отплыл от одного берега, а к другому не приплыл". Меня это заинтересовало. Я тогда стал его искать и нашел. Когда хочешь, все найдешь, даже в провинциальном городке. А Блок случайно очаровал меня. Попался журнал "Огонек". И в тексте какого-то рассказа я наткнулся на две строчки из Блока:

Нет имени тебе, весна,
Нет имени тебе, мой дальний...


Я стал искать стихи Блока. И таким образом, случайно, ведь в провинции нет никакой литературной среды, и надо сказать, я немножко забегаю вперед, что никакой хорошей литературной школы у меня не было, не то, что у москвичей... Но я опоздал с творческой зрелостью, конечно... Между прочим, Есенина один человек попрекнул: "У вас же есть неграмотности!" - "Какие?" - спросил Есенин. "Ну вот:

Как кладбище, усеян сад
В берез усеянные кости...


Как это "усеян в кости"? Костьми, или костями". Есенин к нему обернулся и сказал: "Русский язык - это я". Вопрос был исчерпан. И Есенин был прав, потому что мастер имеет право на какие-то отклонения, которые потом могут стать нормой. И, вы замечали, иногда эти отклонения дают такой аромат живости, естественности, что сразу тут рождается полное доверие к автору. Кстати, тут у меня есть упрек к моему Валерию Брюсову. Он издал Тютчева, в 1904 году. И не удержался, и отредактировал Тютчева! Потому что Тютчев иногда сбивал ритм. Например, в стихотворении "Последняя любовь", последняя строфа у Тютчева выглядит так:

Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность...
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство и безнадежность.


Брюсов увидел в последней строчке сбой ямба и "исправил":

Блаженство ты и безнадежность.

И все пропало. Интонационно это обрушилось. Слон ему на ухо все-таки наступил. Ригорист...


- Заразившись поэзией, вы, Кирилл Владимирович, заранее предчувствовали, что она останется с вами навсегда?


- Отвечая на ваш, Юрий Александрович, вопрос прочитаю строки из своего стихотворения "Жить в гостиницах, в поездах...", написанного в девятнадцать лет.

...Жить, принимая всё,
Всё, что можно, пусть будет испытано;
Жизнь городов и сёл
Сердцем открытым впитывать,
А потом, взвесив жизнь в тишине,
Говорить о том, что прочувствовал,
О том, что скопилось во мне
По дням и ночам без устали -
И сгореть на таком огне!
Я родился, чтоб жить любопытствуя,
Благодарно и жадно жить,
И об истине бескорыстно
Для живущих стихи сложить.


Простодушное стихотворение, своеобразное кредо, которое мне теперь интересно (как документ!) тем, что я, во-первых, интуитивно связывал свое "созревание" с долголетием, во-вторых, не спешил вступать в поэтическую роль. Мне просто хотелось жить, понять жизнь, чтобы рассказать о ней. Никакого тщеславия. Нечто вроде ответственности летописца: будто кто-то мне поручил свидетельствовать "о времени и о себе". Я и следовал этой "программе", будучи одновременно погружен в современность и приподымаясь над ней. Считался с настоящим, но был свободен от него. Никогда целиком и полностью не сливался ни с одной жизненной (и житейской) ипостасью. Отсюда постоянное (порою мучительно противоречивое) чувство некоего своего превосходства и вины. И то и другое не следовало афишировать... Замечательно сказал Пастернак (в письме к Шаламову от 4 июня 1954 г.): "Меня с детства удивляла эта страсть большинства быть в каком-нибудь отношении типическими, обязательно представлять какой-нибудь разряд или категорию, а не быть собою... Как не понимают, что типичность - это утрата души и лица, гибель судьбы и имени". Я тоже с детства это чувствовал, при всех внешних компромиссах все-таки избегал совпадения с какими бы то ни было "категориями", чурался постоянной роли, определившегося "имиджа", клетки. Сказано: "Быть в мире, но не от мира сего". Похоже на эпитафию Сковороды: "Мир меня ловил, но не поймал". Как убого на этом фоне выглядит пресловутая ленинская формула "жить в обществе и быть свободным от общества нельзя". Нельзя и -можно! Даже должно. Потому в кругу любых догм я потенциальный еретик, готовый признать правоту оппонента, если он действительно прав... Мне не свойственна "энергия заблуждения". Потому и в литературной жизни я "беспринципен"... Эта моя особенность трактуется порой как житейская уклончивость, как отсутствие сильного характера (последнее - из высказывания С. Липкина о моих стихах). Па поверхности действительно то ли зыбь, то ли рябь, но под ней все-таки неуклонное и вполне определенное течение. В русской поэзии достаточно сильных характеров и ярких дарований. Однако в моих стихах при желании можно найти что-то такое, чего нет у сильных и ярких. К тому же я - не только стихотворец, а (по словам одного знакомого) "разветвленный человек". Наверное, в отличие от Маяковского - "тем и интересен".


Беседовал Юрий Кувалдин


"Наша улица", № 5-2003

ОТ И ДО трагикомедия в двух действиях Маргариты Прошиной


Маргарита Прошина
ОТ И ДО
трагикомедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Наташа.
Нина.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Занавес открывается.
На сцене в центре стоит столб. Слева от столба - стол, стул. Задник - чёрный. Кулисы чёрные.
Из правой кулисы появляется высокая худая Наташа.


Наташа. Да, где же этот проклятый договор? Недавно же крутила в руках!

Наташа проходит от правой кулисы к столбу. Останавливается. Затем обходит столб вокруг. Из противоположной кулисы появляется Нина.

Нина. Что ты кричишь?
Наташа. Дьяконов потребовал срочно договор. А я не знаю, куда его сунула.
Нина. Какой договор?
Наташа. Ну, тот, где Дьяконов расценки в семь раз завысил…
Нина. Тише. Тише… Услышат… Может, в столовой оставила?
Наташа. Точно!

Выходят на середину сцены. Столб за их спинами.

Нина. Мне кажется, что Дьяконов на тебя глаз положил…
Наташа. Тебе кажется…
Нина. Нет… Он постоянно ищет повод, чтобы дать тебе очередное задание… Вызывает тебя постоянно… Поручения даёт… Кроме тебя никого из девчонок не замечает…

Подходят к письменному столу. Наташа садится. Нина стоит в профиль перед столом.

Наташа (перебирая стопку бумаг). Внимание любого мужчины не только приятно, но и полезно женщине!
Нина. Чем же это, интересно?
Наташа. Тем, что привлекает внимание других мужчин…
Нина. Может быть и так, но внимание женатых мужчин я всячески избегаю, чтобы не создавать проблем…

Наташа выходит из-за стола. Идёт к левой кулисе. Нина остаётся стоять у стола.

Наташа (оглядываясь). Нина, ты склонна всё усложнять…
Нина. А я просто стараюсь избегать неприятностей…
Наташа (останавливается). Я не флирт имею в виду, а банальное внимание… Мужчины любят выстраиваться в очередь…
Нина. Дьяконов нравится тебе?

Наташа возвращается к столу, но не садится. Смотрит на Нину почти в упор.

Наташа. Нина, почему это тебя так волнует? Он меня нисколько не интересует… Если ты об этом…
Нина. Но ты с ним встречаешься?
Наташа. Несколько ни к чему не обязывающих встреч, не более того…

Пауза. Обе расходятся по краям сцены, затем медленно сходятся.

Нина. Если он тебе не нужен. Зачем же ты ему даёшь надежду?
Наташа. Наивная ты… О какой надежде речь? Просто два взрослых приятных друг другу человека проводят хорошо время…
Нина. Но у тебя ведь есть уже поклонник…
Наташа. И что же?
Нина. Просто я не представляю, как можно одновременно встречаться с несколькими мужчинами?
Наташа. А ты лучше, чем представлять, сама попробуй…
Нина. Нет, я серьёзно… Даже чисто технически не понимаю…
Наташа (рыдая от смеха). О какой технике речь? Ниночка, девочка. Чем твоя милая головка забита?
Нина. А если оба поклонника узнают правду?
Наташа. Вот тогда и станет понятно, кому из них я действительно нужна…
Нина. Это ты сейчас так говоришь…

Наташа выходит на авансцену. Свет рампы делает её ярче.

Наташа (в зал). Я знаю, что мир чувств настолько тонок, настолько богат, что чем больше судьба меня испытывает, тем больше в жизни красок, оттенков я вижу…

Свет на сцене гаснет.
Начало новой недели.


Нина. Как провела выходные?
Наташа. Промчались, как один миг! Надеюсь, ты тоже хорошо отдохнула.
Нина. Дома отдохнёшь, как же! Приехала младшая сестра с мужем и ребёнком в субботу. Мы с мамой крутились вокруг них… вечером они уехали, а Петеньку оставили нам на три дня…
Наташа. Сочувствую…
Нина. Нет, я малыша очень люблю… Но поспать не удалось… Зубки у него… Маме надо помочь… Отец себе подушку на голову положил и спит, а мы всю ночь на руках его качали…
Наташа. Совсем не спали обе?
Нина. А что делать… Маму жалко…
Наташа. Понятно, но себя тоже пожалеть нужно… Вон у тебя круги под глазами какие…
Нина. Да я не жалуюсь, просто мама все уши мне прожужжала, что давно пора мне своих детей   иметь…Вот я и не сомкнула глаз…
Наташа. Что же ты так зациклилась на замужестве этом!? Как будто семейная жизнь мёдом намазана…
Нина. Потому что в этом есть цель и смысл каждой нормальной женщины!
Наташа. Неужели мы, такие умные и красивые, не достойны большего?!
Нина. Наташа, нам с тобой уже давно пора замуж.
Наташа. Почему это «нам»!?
Нина. Да потому, что рожать пора, а то в старые первородящие попадём…
Наташа. Глупости! Меня не волнует, кто скажет и что… Я своей жизнью довольна…
Нина. А я хочу выйти замуж!
Наташа. Родная, если тебе так хочется, то – вперёд!
Нина. Легко сказать, вперёд… а где они, женихи!?.. Где найти приличного человека?
Наташа. Что значит найти? Он же не бумажник, чтобы на дороге валяться…
Нина. Опять ты всё в шутку переводишь. Я тебя, как подругу спрашиваю, что во мне не так?.. Почему со мной знакомятся, а потом исчезают?
Наташа. Исчезают, и хорошо! Значит, это не твои мужчины!

Обе, взглянув друг на друга, смеются.  Пауза.

Нина. Наташа, я серьёзно… Во мне что-то не так…
Наташа. Ниночка… В тебе не хватает лёгкости…Мужчины не любят проблем… Ты как-то напряжена, что ли…
Нина. Мне замуж пора. Я буду заботливой женой. Хорошей матерью… Не понимаю, что им ещё надо?! Своей сдержанностью я даю понять, что ищу серьёзных отношений, а не флирта!
Наташа (опирается вытянутой рукой о столб). Тебе нужен муж надёжный, спокойный, молчаливый, как этот столб!
Нина. Это ты слишком уж…
Наташа. Прости, если глупость сказала…
Нина. Да ладно…
Наташа. Моя мама три раза замуж выходила. Женихи были один лучше другого. Стоило расписаться, как они превращались в ненавистных невыносимых оборотней.
Нина. Прямо все трое?
Наташа. Представь себе! Все оказались ревнивыми собственниками!
Нина. У меня такого не будет.
Наташа. Ты уверена?
Нина. Как тебе сказать…
Наташа. Скажи прямо…
Нина. Почти…
Наташа. Что «почти»?
Нина. Значит, что всё зависит от женщины… И потом… Я не буду подавать повода для ревности!
Наташа. Тоже мне открытие! Ревнивцам поводы не нужны! Они их на пустом месте находят!
Нина. Знаешь, не надо меня подкалывать… Если ты сама без мужа счастлива, то я так не могу…
Наташа. Не вижу связи… У меня нет мужа, но я вполне счастлива!
Нина. Посмотрим, что ты скажешь лет так через десять. Если останешься одна…
Наташа. Одиночество и замужество, по-моему, никак не связаны между собой…
Нина. Связаны, связаны! Ещё как! Замужней женщине некогда скучать, у неё нет на это времени.
Наташа. Нечего дома сидеть, нужно проявлять активность… Посмотри внимательнее вокруг, может, он рядом…
Нина. Вокруг все женаты. Только Дьяконов разведён, но он на меня никакого внимания не обращает… Всё тебя ищет… зво’нит... Просил сегодня зайти к нему сразу, как ты появишься…
Наташа (поморщившись). Ниночка, пожалуйста, умоляю, говори «звони’т», а то у меня зубы сводит, когда делают ударение на первый слог…
Нина. Извини, вырвалось, я помню, как нужно…
Наташа. Что за срочность… Ты не в курсе?
Нина. Нет… Очень настойчиво просил…
Наташа. Иду…
Нина (оставшись одна, выходит на авансцену, прикладывает ладонь к уху, показывая зрителям, что она говорит по телефону). Мам, ты ещё дома!?..  Только собираешься… А почему так поздно?.. В магазин ходила… Ну, давай… Ехай… Ехай, говорю… Давай…

Возвращается Наташа. Невольно морщиться от речи Нины.

Нина. Не томи… Рассказывай…
Наташа. Нечего рассказывать…
Нина. А что же он так настойчиво тебя искал?
Наташа. Хотел в театр пригласить…
Нина. А ты что?
Наташа. А я сегодня никак не могу… Планы у меня другие… Но ответила, что мне нужно подумать…
Нина. Что никак отложить нельзя… Прямо планы, планы…
Наташа.  Представь себе… Не хочу я ничего менять…
Нина. Так надо же решать…
Наташа. Надо… Подумаю, как мягче ему отказать…
Нина. Кому?
Наташа. Дьяконову…
Нина. Значит, он тебе нравится!
Наташа. Как у тебя всё просто, Нина… Я бы пошла с ним в театр с удовольствием… Но не сегодня… Дьяконов не в моём вкусе. он слишком грузный, рослый, по-моему, несколько хвастлив, хочет казаться добродушным, а сам себе на уме. Да ещё эти сросшиеся густые брови, да лицо вечно потное…
Нина. Так и скажи… А я бы с удовольствием с ним куда угодно пошла, не то, что театр…
Наташа. Слушай! А это - мысль! Я скажу ему, что уже видела этот спектакль, а ты мечтаешь его посмотреть…
Нина. Думаешь, он согласится?
Наташа. А почему нет!?

Наташа стремительно уходит. Нина нервно крутит в руках ручку. Оглядывается.
Звучит «Юмореска № 7 оп. 101» Антонина Дворжака
Нина одна. Слушает музыку.

Нина (негромко). Господи! Но почему одним всё, а мне ничего? Чем я перед тобой провинилась? Такой завидный жених, единственный свободный на всю фирму, на Наталью глаз положил! Она, что, мёдом намазана?!…

АНТРАКТ.




ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Нина, услышав шаги Наташи, замолкает. Бросает с досадой ручку на стол. Ручка падает на пол. Нина наклоняется за ней. Входит Наташа.

Нина. Ну, что?
Наташа. После работы он будет ждать тебя внизу.
Нина. Он так сказал?
Наташа. Удивился… Помолчал… Я ему намекнула, что ты давно мечтаешь посмотреть этот спектакль, но не можешь достать билеты… Он вполне искренне согласился помочь хорошему человеку…
Нина. Тебя долго не было. Вы обо мне говорили?
Наташа. Я тебя умоляю… Совершенно о другом… Так ты хочешь с ним пойти или…
Нина. Хочу! Только мне бы себя в порядок привести…
Наташа. Не выдумывай… Ты в порядке… Вы ведь в театр идёте, а не на твои смотрины… Вечно ты всё усложняешь.
Нина. Молчу… молчу…  Ну, хоть жидкость для снятия лака у тебя есть…
Наташа. Была, вроде…
Нина. Дай, пожалуйста, я хоть ногти в порядок приведу…
Наташа. Бери... Кстати у меня в столе лежат туфли, бежевые, которые тебе так нравятся…
Нина. Ой! Наташ…
Наташа. Возьми, конечно! Когда ты лёгкой походкой от бедра подойдёшь к Дьяконову, он не устоит.  Да, кстати… Он тебя будет у своей машины ждать!
Нина. Здорово!
Наташа. Ты же знаешь его машину?
Нина (рассматривая ногти). Ещё бы! Такая серебристая только у Дьяконова..

Свет на сцене гаснет.
На другой день.


Наташа. Как твой поход с Дьяконовым?
Нина. В смысле?
Наташа. В самом прямом смысле… Соблазнила жениха или как?
Нина. Он такой внимательный… вежливый…
Наташа. Он тебя домой проводил, надеюсь?
Нина. Да, остановился прямо у подъезда! Я пригласила его зайти к нам, выпить чаю, но он отказался.
Наташа. Ты ему сказала, что дома родители?
Нина. Да, ещё в театре, когда он спросил, с кем я живу…
Наташа. Поэтому он и отказался от чая… с какой стати ему знакомиться с родителями…
Нина. Не вижу ничего плохого в этом…
Наташа. Нин, не делай поспешных выводов… Не торопи события…
Нина. Ты боишься, что я его уведу у тебя?
Наташа. Ничуть. Если он тебе так нравится, - вперёд!
Нина. Больше, чем нравится… Я бы взяла, но как?..
Наташа. Каждая женщина действует по-своему, как умеет…
Нина. Наташ, я такая влюбчивая… Ничего не могу с этим поделать…  Знаю, что нужно сдерживаться, но меня захлёстывают так, что я не всегда справляюсь с этим. Мне так Дьяконов понравился. Я себе рядом с ним почувствовала такой защищённой! Я прямо представляю, как мы с ним будем ходить везде вместе, растить детей…
Наташа. Фантазёрка ты! Это всё твоё неуёмное желание выйти замуж. Нужно сдерживаться, я бы на месте Дьяконова испугалась такого напора…
Нина. Надеюсь, ты понимаешь, что я с тобой делюсь самым сокровенным…
Наташа. Конечно! Нина. Всё же постарайся быть сдержаннее. Я желаю тебе счастья, но ты же знаешь, что ожидания и жизнь далеко не всегда совпадают. Откуда ты знаешь, какой он человек?
Нина. Чувствую…
Наташа. Нин, прошу тебя… Только на зацикливайся ты на нём… Смотри по сторонам…
Нина. Дьяконов уж очень хороший вариант…
Наташа. Х-м…
Нина. Ты влюбилась, подруга?
Наташа. А почему бы нет? В этом же нет ничего странного.
Нина. Нет, но ты так убедительно рассказывала о независимости.
Наташа (засмеялась). Одно другому не мешает…
Нина. Вот видишь, я была права…
Наташа. Если это для тебя так важно, думай так, но я не вижу никакого противоречия в своих размышлениях.
Нина. Но ты сегодня какая-то другая…
Наташа. Да! Настроение у меня в эти дни также переменчиво, как и погода. Вместе с солнцем, чистым небом душа наполняется тревожной радостью и предчувствием невероятного счастья. Стоит только солнцу скрыться, как меня охватывает вселенская грусть. Хочется спрятаться от самой себя. Трудно оставаться самой собой, хочется перевоплотиться в совершенно другого человека и познакомиться с собой, чтобы узнать, какой меня видят окружающие.
Нина. Наташа, ты меня пугаешь…

И та и другая уходят. Сцена пуста. Пауза.
На сцене появляется Нина с большим пакетом. Минуту спустя появляется Наташа.


Наташа. Привет!
Нина. Привет, Наташ! Ой! Ты покрасилась!
Наташа. Да! Захотелось изменить цвет волос! Ну, как?
Нина. Мне нравится! Здорово!
Наташа. А что это у нас пахнет вкусненько!? Пирожки?
Нина. Угадала! Испекла для Дьяконова… Мама посоветовала… Известно же, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок!
Наташа. Какая банальность…
Нина. Посмотрим… я ему скажу, что испекла в благодарность за чудесный вечер… Надо же его как-то расшевелить!
Наташа. А что!? Вариант. А мне дашь попробовать?
Нина. Когда это я тебя забывала, Наташ?
Наташа. Как же я люблю твои пирожки! Хорошо, что ты их не часто приносишь, а то я бы уже в дверь не проходила…
Нина. Ой, скажешь то же! Тебе бояться нечего!
Наташа. Не скажи, я один день в неделю голодаю. Стараюсь не есть после семи…
Нина. Делать тебе нечего… Скажи лучше, для кого ты решила волосы покрасить?
Наташа. Тебе его имя ничего не скажет…
Нина. Но намекни хоть, чем он занимается…
Наташа. Он не чиновник и не бизнесмен.
Нина. Ты смеёшься надо мной?
Наташа. Шучу я так!
Нина. Спасибо, что объяснила… А то я твой язычок со вкусом змеиного яда не знаю…
Наташа. Гриша - творческий человек! Больше ничего не скажу…
Нина. Уже кое-что! А цвет волос-то при чём?
Наташа. Ни при чём! Проснулась в субботу, посмотрела на себя в зеркало, а там всё то же лицо. Решила сменить картинку. Внимательно изучила брови и губы, потом причёску, и тут меня осенило, нужно цвет изменить, сделать его более выразительным… Как тебе?
Нина. Здорово! Тебе очень идёт! А что Гриша сказал?
Наташа. А Гриша не заметил, пока я его не спросила…
Нина. Ничего себе!..
Наташа. А когда я его спросила, он выкрутился, сказал, что смотрит в мои необыкновенные глаза!
Нина. Да-а-а! Молодец!
Наташа. А я не обиделась, мужчины видят нас совсем не так, как мы думаем…
Нина. А как?
Наташа. Ой, если бы знать! Я пытаюсь понять, но, видимо, мне не дано…
Нина. Вот, если бы знать…
Наташа. Не заморачивайся. Иди лучше уже к Дьяконову с пирогами…
Нина. Думаешь уже пора?
Наташа. Нечего тут думать, иди! Чего тянуть…
Нина. Сейчас, только губы подкрашу…
Наташа. Хороша! Иди уже… Мне самой интересно, как он отреагирует на твой выход…

Нина берёт пакет и уходит.

Наташа. Вот ведь замуж девушке невтерпёж! Наивная… Впрочем, может быть, она и права… Пойти покурить, что ли…

Уходит.  Возвращается вместе с Ниной, которая возбуждённо говорит.

Нина. Представляешь, он так удивился…
Наташа. Представляю…
Нина. А потом спросил. «По какому поводу?», а я говорю. просто мне захотелось вас угостить в качестве благодарности за чудесный спектакль. А он мне - что вы Нина, мне было приятно… В общем я ему пирожки выложила на салфетку и ушла…
Наташа. Надеюсь, что благодарность его последует…
Нина. Думаешь?
Наташа. Сбегай к нему, узнай.
Нина. Ты считаешь, стоит сбегать?
Наташа. Всё состоит из случаев от рождения до смерти…
Нина. Не пугай…
Наташа (в зрительный зал). Случай… Вот, помню, если бы я тогда не была на месте, то не встретилась бы с ним. Да, у случайностей всегда возникает это «если». В хаотическом ежегодном движении от случая к случаю выстраивается сама жизнь. Но случай можно и пропустить, как пропускают счастье, вовремя на него не отреагировав. Случай нужно ловить!
Нина. Ловлю! Поймаю! Я такая счастливая!
Наташа. Нина, с ума-то не сходи. Подумаешь Дьяконов, ты сама - клад!
Нина. Наташа, я уже забыла, когда в последний раз на свидании была…
Наташа. Только ты ему этого не сболтни, а то…
Нина. Я понимаю…
Наташа. Не выплёскивай сразу на него свои чувства, а то ты от избытка чувств обхватишь его, как ласковая панда так жарко, что ему захочется вырваться и исчезнуть…
Нина. Ну, ты сказала…
Наташа. Нин, не обижайся… Я знаю, что говорю…
Нина. Я и не обижаюсь.

Обе уходят в левую кулису. Свет на сцене гаснет.

Проходит несколько дней.

Сцена резко освещается. Наташа сидит за столом. Вбегает Нина.

Нина (с дрожью в голосе). Дьяконова убили!

Нина останавливается у столба. Наташа вскакивает из-за стола, подбегает к ней.

Наташа. Что ты несёшь?!
Нина. Прямо у подъезда, выстрелами в упор…

Свет на сцене приглушается. Нина и Наташа стоят у столба.
Звучит «Славянский танец № 2, оп. 46» Антонина Дворжака
Наташа выходит на авансцену.

Наташа. Случай, как луч, светит каждому однажды, но кратко. Конечно, случаи бывают разные. Если ты его не уловишь, то и знать о нём не будешь, а если почувствуешь, то можешь совершить головокружительный, невероятный поворот в своей размеренно текущей жизни, но... Всё имеет своё начало. Всё имеет свой конец. От и до…

ЗАНАВЕС.


Слушать Антонин Дворжак "Юмореска № 7 оп. 101"
Слушать Антонин Дворжак "Славянский танец № 2 оп. 46"


“Наша улица” №209 (4) апрель 2017

ПИСАТЕЛЬ ЛЕОНИД АЛЕКСАНДРОВИЧ РЫБАКОВ (1941-2015)

Из Киева пришла скорбная весть - 9 октября 2015 года умер мой автор Леонид Рыбаков.

Рыбаков Леонид Александрович родился 30 октября 1941 года на Урале. С 1945 года живет в Киеве. Три года служил в армии. Доктор технических наук, работает ведущим научным сотрудником в Институте телекоммуникаций и глобального информационного пространства НАН Украины. Сравнительно недавно издал в Киеве две повести «Проверка гороскопа» и «Следы на песке». В “Нашей улице” публикуется с №162 (5) май 2013.


Леонид Рыбаков

ОТКРОВЕНИЕ

рассказ

Вадим, профессиональный художник-оформитель, знал и тонко чувствовал природу, считая её неотъемлемой частью своей жизни. В зрелом возрасте, увлёкшись художественным фарфором, он свое восприятие окружающего мира переносил на изящные, ювелирного исполнения фарфоровые миниатюры. Мастер на все руки, все операции этого сложного ремесла - от эскиза до обжига изделия в электропечи и последующего его оформления, выполнял сам.
Он был старше Алексея на восемь лет. Но разница в возрасте не замечалась. Худощавого сложения, неутомимый ходок, с хорошим чувством юмора и легкий на подъем, Вадим живо откликался на всякие, нередко, авантюрные предложения. С ним было о чем поговорить во время грибных вылазок в лес или прогулок по Киеву. Знающий толк в литературе, Вадим любил пофилософствовать и докапываться до психологических мотивов человеческих страстей и увлечений.
- Вот скажи мне, - как-то пристал он к Алексею в Гидропарке, - ты уже много лет ходишь на байдарке в дикие места. В целом, мне понятно твое стремление. А вот какой этап, в этих непростых походах, тебе больше всего нравиться?
- Первый, не задумываясь, - ответил Алексей. Заметив удивленный взгляд товарища, спросил:
- А ты, что думал - последний? Если бы это было так, то я бы в байдарку не садился. Самый волнительный для меня момент происходит в начале похода. Выйдя на исходную точку маршрута на берегу реки и втянув ноздрями, прохладный освежающий запах воды, вобравший в себя ароматы берегового разнотравья, ты впускаешь в себя ощущение свободы и простора. Затем, собрав байдарку и разместив в её чреве всё, что притащил на себе, садишься в судно и делаешь первый гребок, который вовлекает тебя в неведомую манящую речную даль. А вот самый эмоциональный этап похода - это конечно волок.
- Ты не шутишь? - снова удивился Вадим. - Я ожидал, что ты скажешь - прохождение порогов. А волок, мне представляется, наиболее трудоемкой и неприятной составляющей частью похода.
- Трудной, да. А вот неприятной, - это для кого как, - возразил Алексей.
- Наверное, я чего-то не догоняю. - Поясни.
- Хорошо, - согласился Алексей и осмотрелся. Они вышли к Днепру, чуть ниже моста Метро. - Давай сядем, вон под тем тополем. Попьем пивка и о волоке подробней поговорим.
После того, как приятели удобно расположились на краю песчаного уступа, поросшего редкой травой, Алексей достал из дипломата две бутылки пива «Оболонь» и друзья оценили напиток.
- В общепринятом географическом понимании слово волок, - начал свой рассказ Алексей, - в одном случае, может означать перешеек между двумя реками, текущими в противоположных направлениях, а в другом - перевалку грузов или судов с одной реки на другую. Я же рассматриваю волок, как некое испытание, пройдя которое, ты получаешь нечто новое, ранее недоступное. И чем оно трудней, тем ты большую эйфорию испытываешь при достижении цели. Преодоление порогов, конечно, добавляет адреналина. Но здесь другое - мгновение и ты прошел порог, и все острые ощущения позади. А если вдруг кильнулся, то впереди ещё и неприятности. На волоке все иначе. Он занимает, как правило, много времени и более трудоемок. Хотя опасностей меньше, чем при прохождении порогов, но процесс тоже чреват экстремальными ситуациями с непредвиденными последствиями. Потому тебя иногда пронимает до слез, когда выходишь к долгожданной реке или озеру. В некотором смысле, волок сродни восхождению на гору. Вот желанная вершина достигнута и тебя захлестывают радостные эмоции. Почти тоже ты испытываешь, когда сделал волок. Но с горы приходиться спускаться по уже  известному тебе пути. Это скучно и опасно. А после волока тебя ждет новая, неизведанная река, зачастую более интересная и привлекательная, чем та, по которой ты поднимался.
Алексей замолчал, отхлебнул из бутылки, и спросил у молчавшего товарища:
- Вот скажи мне, почему люди идут в горы и взбираются, нередко с риском для жизни, на труднодоступные вершины или отправляются в одиночное кругосветное плавание на яхте, или выбирают для сплава горные реки? Что ими движет?
- Я думаю, нет одной причины, - ответил Вадим. - Возможно, чтобы доказать себе, что не слабак и могу это сделать. Или стремление быть первым, как в спорте, или, наконец, заявить о своей самобытности: «я не такой как все, я особенный». Наверное, еще есть и другие мотивы, но, на мой взгляд, это основные.
- Понятно, - сказал Алексей. - Так вот, когда я собираюсь в сложный поход, мною не двигает ни одна из названных тобою причин. Я просто хочу некоторое время побыть поближе к природе, где она еще не загублена до конца урбанизацией. Пожалуй, это все. Мне нечего больше добавить, - подвел итог Алексей.
Объяснение друга раззадорило любознательного Вадима, и он стал развивать тему разговора:
- Из твоего рассказа я уяснил эмоциональную или психологическую составляющую волока. Но мне, для полноты картины, не хватает ощущения самого процесса волока. Ты можешь сказанное проиллюстрировать каким-нибудь реальным случаем, не упуская характерных деталей?
- Давай попробую, - ненадолго задумавшись, ответил Алексей, - и, отпив пива из бутылки, начал свои воспоминания:
- Наиболее характерный волок, в части понимания сути и трудностей его выполнения, был, пожалуй, на трехсоткилометровом маршруте: река Нюхча (впадает в Белое море), озеро Нюхчозеро, озеро Калгачихинское, река Илекса, озеро Водлозеро. В поход пошли, как обычно, вдвоём - с Владиком. Скорым доехали до Беломорска. Там пересели на местный поезд. Вышли на станции Унежма на железнодорожной линии Обозерская, которая проложена вдоль побережья Белого моря. С Унежмы, на леспромхозовском самосвале за 10 рублей и бутылку водки, доехали по таежному тракту с бревенчатой колеей до берега Нюхчи. По этой реке нам нужно было подняться до Нюхчозера. Живописное, с сухими высокими берегами, оно лежит на уровне 182 метра. Это второй по размерам водоем Ветреного Пояса. С Нюхчозера начинался шестикилометровый волок на озеро Верхнее.
- А что это за Пояс?- поинтересовался Вадим.
- Это кряж высотой 200-300 метров. Покрытый таежными лесами, он протянулся на 200 километров.
- Понятно, давай рассказывай дальше.
- Так вот, мы три дня тащили байдарку по реке против сильного течения и порогов, лишь изредка переходя на греблю. На озере по ориентирам, которые я нашел в отчетах туристов, вышли к началу волока. Байдарку не разбирали, так как по ходу волока нужно было переправляться через два озерца. Больше ориентиров не было, знали только направление движения - на восток.
- А как же вы в болотах находили тропу без ориентиров? - прервал рассказчика Вадим.
- Ты не поверишь, - начал объяснять Алексей, - но это чистая правда. С приобретением опыта путешествий по диким безлюдным местам у тебя открывается инстинкт первопроходца. И тогда руководствуешься не столько картой, как обостренным «верхним»  чутьем.
- Почти как гончая, - пошутил Вадим.
- Похоже, - согласился Алексей. - Первый день шли по мхам и ягодникам. Через восемь часов, переправившись через второе озерцо, вышли к хорошо видимым слегам. Это толстые грубо обтесанные бревна, которые, когда-то давно, кто-то проложил по топкому болоту. Слеги лежали в нужном нам направлении. Здесь начинался самый длинный и, как потом оказалось, самый трудный отрезок волока. Заночевали на берегу озерца. Отдохнув, с байдаркой на плечах и рюкзаками за спиной, пошли по полусгнившим слегам, осторожно выверяя каждый шаг. Занятие, скажу я тебе, цирковое. В один из моментов моя левая нога соскользнула, и я провалился в трясину выше колен, едва успев опустить корму байдарки по другую сторону слеги. Владик, который шел впереди, помог мне выбраться на слеги, но без моих бродней. Они завязли в болоте, и я их с трудом вытащил, лежа на бревне. Стали идти еще осторожней.
Слеги привели к относительной тверди - заболоченному редколесью. По нему идти было несравненно легче. Хотя под сапогами чавкало и ноги глубоко погружались в зыбкий ковер из трав и мха, но трясины не было. Однако встал вопрос - как переносить байдарку? Передвигаться по зыбкой болотине, держа байдарку на плечах или в руках, ухватившись за нос и корму, было очень тяжело. Догадались, что байдарку нужно волочить, а не нести. На то, он и волок. Из чахлых берез вырубили две жерди и связали их. С помощью шпагата жерди привязали ко второму носовому шпангоуту поперек байдарки. Затем, взявшись двумя руками перед собой за концы жердей, приподняли свое плавсредство и резво поволокли его, скользя кормой по болоту. На коротких привалах еще хватало сил кинуть в рот горсть морошки. Поздно вечером подошли к какому-то озеру. Следов волоковой тропы вблизи не обнаружили. Дальше искать не стали, уж очень тяжелым выдался этот тринадцатичасовый рабочий день. Поставили палатку, поели всухомятку и спать. Утром выяснили, что вышли к озеру Верхнему, а значит волоку конец.
На этом месте Алексей прервал свое повествование и вслед за товарищем потянулся за пивом. Вадим, сделав несколько глотков, прокомментировал услышанное:
- Это же каторжная работа, которая убивает все эмоции.
- Э, не скажи, - возразил Алексей. - За труды тебя ожидают награды. Вот в этом походе, после волока, нам достались: красавица Илекса с разными по сложности порогами, сосновыми борами и цветочным разнотравьем по берегам; отличная рыбалка; стоящая на красивом месте чистая и уютная изба пожарного авиаотряда с вертолетной площадкой; огромное карельское Водлозеро с островами, встречным ветром и крутыми волнами; деревня Куганаволок с леспромхозовской столовой, где подают вкуснейшую свежеприготовленную щуку и компот из морошки; гигантские подосиновики, которые водитель грузовика, подвозивший нас до Пудожа, собирал вдоль дороги, заметя их из своей кабины; деревянная с архитектурными изысками пристань Пудож - Подпорожье и теплоход «Ладога», который перевез нас через Онежское озеро в Петрозаводск.
Алексей замолчал. На этот раз Вадим вопросов не задавал, устремив взгляд на Днепр, по которому медленно шел против течения белый трехпалубный теплоход. Подождав минуту, Алексей, как бы подводя итог своему рассказу, сказал:
- А, если смотреть на волок метафорично, то можно предположить, что у каждого человека хотя бы один раз был свой волок, когда он осознанно, не жалея сил и времени, шел против течения и преодолевал преграды в надежде получить новое качество жизни.
- Пожалуй, - тихо отозвался Вадим. - Я всегда хотел жить у реки и работать бакенщиком.
Неожиданное для себя откровение услышал Алексей от эстета и исконного горожанина.

Киев

“Наша улица” №167 (10) октябрь 2013

Лариса Алпеева “Луксор”

alpeeva-original-gl
Лариса Владимировна Алпеева - профессоркафедры иностранного и русского языков Военного инженерно-технический института. Художественную прозу публикует впервые. Живёт в Санкт-Петербурге.

Лариса Алпеева

ЛУКСОР

рассказ

В Луксоре побывать я очень хотела. Храмы Карнак и Луксор, храм царицы Хатшепсут, Долина царей, Нил ... Истоки цивилизации не могут не волновать. Как только представишь, что по этим камням ходил уже мифический для нас Pамзес II…
Гидом у нас был Алекс, стройный араб лет двадцати пяти. Самым примечательным в его облике были ресницы: густые, длинные, они, круто завиваясь, касались верхних век. В нашей детской девчачьей игре-соревновании, чьи ресницы выдержат большее количество спичек, он был бы абсолютным чемпионом. К этой ресничной роскоши прилагались красиво очерченные скулы, тонкий прямой нос, правильный овал лица, ну, и, конечно, угольно-чёрные глаза. Он казался мне не менее чем прямым потомком Тутанхамона: гены древних египетских царей в нём видны без всяких анализов ДНК. И внешность его уже настроила на трепетное ожидание встречи с восточной сказкой.
В принципе, в таких брутальных мачо мне нравится лишь внешность: черты их лица приятны глазу («ласкают взор», как выразились бы в пушкинские времена, и это удивительно точное в случае с Алексом выражение). Хочется вбирать это лицо глазами, получая удовольствие от созерцания такой классической красоты. А влюбляюсь я обычно в невыразительных русских шатенов с серо-голубыми глазами, каких в петербургском метро, как рабочих муравьёв в муравейнике, по сто экземпляров на каждой станции. Интересно, почему никогда я не любила действительно красивых мужчин? Ведь по натуре я визуалист: линии стройного тела, переливание мышц при беге (будь то олимпийский забег мужчин на сто метров или скачущая арабская лошадь), аристократические руки с тонкими пальцами, пусть даже в старческой «гречке», фламенко, цветы персика, краски заката - всё это доставляет мне настоящее эстетическое наслаждение.
Но вернёмся к Луксору. Масштабы египетских достопримечательностей не подавляют, но вызывают благоговение. Древние камни, загадочные иероглифы, легенды, рассказанные Алексом, - жизнь древнего Египта всё плотнее окутывала нас…
После осмотра храма удивительной женщины-фараона, царицы Хатшепсут, я шла, совершенно расслабленная, через торговые ряды к своему автобусу… Не шла, скорее, плыла в знойном мареве послеполуденного Египта. 30 градусов, пыль, усталость и уже такая переполненность ощущениями, что, казалось, они медленно вытекают из тебя обратно в этот горячий воздух.
Я отстала от нашей группы, шла, не замечая торговцев, которые, конечно, энергично что-то совали под нос, называли какие-то цены… Не замечая - неправильное выражение: я их видела, но в то же время абстрагировалась от них. Это был просто фон, составляющая пейзажа, я как бы шла сквозь них, устремленная туда, в глубь веков.
В моей голове в это время всплывали картинки: вот царица Хатшепсут, первая из женщин, ставших властительницей Египта. Ей приходилось одеваться как мужчине, бороться за власть. Вот её подданные. Среди них - тот, кого она любила. Могла ли она быть свободной в своих чувствах?
И вдруг (действительно «вдруг», я пропустила, как это случилось) я почувствовала, что меня очень осторожно, но в то же время достаточно уверенно развернули за плечи. Передо мной был один из этих бесчисленных продавцов. Он посмотрел мне в глаза и сказал «сome», одновременно потянув меня за руку в свою палатку. Я начала что-то говорить про «no money», что было чистейшей правдой, т.к. сумочка с деньгами осталась в автобусе, но он только покачал головой и произнёс «gift». Купилась я, конечно, не на это слово. Что-то такое необыкновенное было в том, как он смотрел на меня, что я пошла за ним. Он вёл меня за руку ласково, как ребёнка, но я насторожилась. В моей голове вихрем пронёсся сценарий, как я пропадаю в этой палатке навсегда, а потом мною где-нибудь пользуются все те арабы, что смотрят порно по вечерам ввиду отсутствия калыма на жену. Поэтому сначала я заглянула в эту палатку, всю завешанную платками, увидела, что нет в ней другого входа, других людей, что мы там вдвоём, и перевела дух. Посмотрела на него: молодой парень, с глазами-черносливами, в национальном балахоне и чалме.
Араб начал наматывать мне на голову платок, я стояла, как натянутая струночка, вся настороже и готовая в любой момент вырваться и убежать. Мысль закричать в случае посягательства на мою свободу мою бестолковую голову почему-то не посетила.
Наматывал платок он очень осторожно и медленно, лёгкими движениями пальцев касаясь моих щёк, лба, ушей, шеи. Будто бы всё это было невзначай, но мы оба понимали, в каком спектакле сейчас играем. Хотя, может, ему казалось, что я ещё не понимаю? Но я с первого прикосновения почувствовала по его дыханию, выражению глаз, что он получает удовольствие от этого, и расслабилась, но не шевелилась, боясь спугнуть его и развеять ту ауру, что возникла. Я опустила глаза, но он указательным пальцем за подбородок медленно поднял моё лицо и сказал: «Look to my eyes». Я посмотрела и … утонула. У него были глаза занимающегося любовью человека: в них была такая нежность и в то же время такая сексуальная энергия, что я уже сама не могла отвести глаз, а хотела смотреть в них ещё и ещё. Замечали ли вы, какими бездонными становятся глаза людей при близости? В них можно погружаться бесконечно, всё больше сливаясь со своей половинкой в одно целое…
В то же время как будто посторонний наблюдатель, случайно оказавшийся в моём теле, отметил, что я совершенно не была возбуждена физически. Я просто замерла и почувствовала, что нахожусь в океане какой-то первозданной, разлитой вокруг меня любви, где не нужно слов и действий, а надо только смотреть в эти глаза, и ты будешь ощущать эту любовь в полной мере. Она обволакивала меня со всех сторон, она проникала в моё тело, в мой мозг. По-прежнему глядя мне в глаза, он осторожно придвинулся ко мне бёдрами. Я видела, что он боится испугать меня, он прикоснулся лишь настолько, чтоб его самая мужская часть почувствовала моё тело сквозь одежду, но не прижался. И вообще, при любом моём движении он бы отодвинулся, мне это было абсолютно ясно, поэтому я не шевелилась и смотрела в его глаза. Он наматывал мне уже второй платок, прошептав, что первый не очень хорош. Ему надо было продлить эти мгновения. Он крутил какие-то замысловатые формы на моей голове, а нижняя часть его тела замерла в прикосновении со мной. Мои белые джинсы были обычной «джинсовой» толщины, но, тем не менее, я чувствовала, как сильно его желание. Он не давал мне отвести глаз, повторяя шёпотом: «Look to my eyes». Он не говорил «please», он будто был хозяином положения, и мы проникали друг в друга через этот взгляд, я чувствовала нашу неделимость в этом мираже и отдельность нас от остального мира.
Он начал завязывать третий платок, ни на секунду не отодвинувшись от моих бёдер, потом, поправляя его, будто нечаянно задел своими губами мои губы. Только задел и всё, но сладкая волна прошла через меня от этого прикосновения, а воздух казался густым и бархатным, напитанным его нежностью.
Боже мой! Мне в автобусе надо быть через 5 минут! И я нарушила чудесный морок, в котором мы находились, таким земным «No time!» Как неуместно это прозвучало! Такая вечная магия познания мужчины - и мои слова… Всё равно, что громко высморкаться во время исполнения «Ave, Maria!»
Тогда он сказал: «Can I look your breast?»
Я не знала этого слова, но интуитивно ответила: «Оnly look».
Он опустил мою кофточку, вырез в которой и так был глубоким, ещё ниже, осторожно достал из чашечки бюстгальтера мою левую грудь, посмотрел на неё, застонал и поцеловал. Но тут же отпустил её из своей руки обратно и натянул кофточку на место. Потом он чуть-чуть повернулся, взял лист бумаги, ручку и попросил: «Write your е-mail». Я написала свой электронный адрес, держа листок бумаги на его плече, потом резко повернулась и ушла, не оглядываясь, с последним оранжевым платком на голове.
В себя я не могла прийти ещё очень долго. Я отвернулась от соседки по автобусу, смотрела в окно и чувствовала, как постепенно выплываю из того нереального океана нежности, в котором была ещё несколько минут назад. Я чувствовала себя цыплёнком, вывалившимся из родной скорлупы в реальный мир. Мне теперь предстояло снова привыкать к нему.

Санкт-Петербург

“Наша улица” №182 (1) январь 2015

ЦВЕТОЧЕК

Снег упал на дорогу. Машины стоят. Люди идут. А снег все кружился, медля в воздухе, падал, как будто сыпалась из огромного сита мука на мельнице вечности. И уже золотой круг расширяется до необъятности - и видятся в нем всё те же звездочки, какие, однажды узрев в небесах, помнишь вечно, носишь их в своей душе, дивишься до того, что, плюнув на условности, взмахиваешь вдруг неизвестно откуда появившимися крыльями и, на собственный страх и риск, взлетаешь, и летишь. Дождь затопил всё на свете. Машины утонули. Люди плывут. Небо упало на землю. Самолеты ползут муравьями. Люди летят. Трепещут снежинки. Легкий ветерок кружит их в танце. Шёл быстро, никуда не глядя. Жёлтенький цветочек заходящим солнцем ослепил меня на мгновенье, чтобы я не торопился. Кто-то живёт в ожидании вишен. Я же открываю тетрадь, и записываю свои песни. Я ничего не жду. Я просто пишу. На горизонте чёрная полоса леса. Золотое пламя свечи церкви взвивается в небо из чащи. Новогодние ёлки промелькнули сладким сном. Сколько лет минуло при одном одиноком ударе колокола?!

Юрий КУВАЛДИН

ВЫДАЮЩИЙСЯ РЕЖИССЁР АЛЕКСАНДР БУРДОНСКИЙ РОДИЛСЯ В ПОКРОВ ДЕНЬ

burdonskiy-aleksandr-chasy-obl
Александр Васильевич Бурдонский родился 14 октября 1941 года в Москве. Окончил режиссерский факультет Государственного института театрального искусства им. А. В. Луначарского (ГИТИС). Режиссер Театра Российской Армии. Народный артист Росcии. Сын Василия Иосифовича Сталина.

ИЗ БЕСЕДЫ С АЛЕКСАНДРОМ БУРДОНСКИМ

КУВАЛДИН: У Марии Осиповны Кнебель была, насколько я знаю, тоже очень сложная судьба. Тут мы нащупали тему, которая в искусстве, в литературе очень важна: не останавливаться перед препятствиями. То есть, осуществляется тот, кто умеет преодолевать препятствия, не опускает руки от неудач, как бы компенсирует, доказывает. Вот у вас, Александр Васильевич, судьба так и складывается. Постоянно жизнь ставит перед вами препятствия, вы их преодолеваете. А вам уже новое препятствие готово...

БУРДОНСКИЙ: Вы знаете, Юрий Александрович, по молодости преодолевать препятствия было легче. Хотя, у кого судьба была несложная? Вообще, грубо говоря, несложная судьба никому не интересна, особенно в театре, где конфликт кладется в основу успеха. Но препятствий сейчас стало больше. Вот как стали писать обо мне, узнали, допустим, какая у меня родословная, и, честно говоря, мне стало сложнее. Допустим, похвалить меня боятся. Серьезно как бы ко мне отнестись, многие тоже считают это не нужным. Знаете, когда я первые годы работал в театре, то мне говорили: "Саша, как же так это может быть, что ты такой человек, внук Сталина, а работаешь в театре. Ты такой умный человек, зачем ты в театр пошел?" Этим как бы предполагали, что в театре работают не совсем умные люди. Или актеры меня спрашивали, когда я что-нибудь им интересное расскажу: "Откуда ты все это знаешь?" Сейчас так уже не говорят, видимо, привыкли, а в первые годы все время спрашивали. Казалось, что я пришел откуда-то из другого мира, я был человеком со стороны. Однажды произошел такой курьезный случай, если его, разумеется, можно назвать "курьезным", потому что за такие дела сажили, мне притащил двоюродный брат огромную кипу машинописи, двухсторонней, "В круге первом" Солженицына, и я читаю запоем, даже тогда, когда в автобусе ехал в ГИТИС. Я читаю, читаю, одна часть в руках, другая в папке. Моя остановка. Я закрываю эту штуку, свертываю, и выскакиваю из автобуса. И бегу в ГИТИС, и когда бегу, то понимаю, что у меня нет папки. А в папке лежит вся остальная книга. Боже мой, я прихожу в ГИТИС, к Марии Осиповне. И говорю: "Мария Осиповна, беда!" Она: "Что такое?" Я объясняю: "Оставил папку с частью рукописи романа Солженицына в автобусе!" Она спрашивает: "А что там еще в папке?" Я говорю: "Студенческий билет, паспорт, ключи от квартиры, ну, пятнадцать копеек там денег... Может, туда обратиться, в автобусный парк?" Она говорит: "Нет. Надо ждать". Прошла неделя. Звонок в дверь, утром, я был в душе, выскакиваю, открываю дверь, возле моей квартиры стоит моя папка. Там лежит Солженицын, мои документы, ключи от моей квартиры, и пятнадцать копеек... Ну, все цело! Мария Осиповна говорит: "Подождите еще немного. Вдруг это провокация!" Но все обошлось. Я окончил ГИТИС в 1971 году. И пришел сначала в театр на Малой Бронной. Меня позвал туда Анатолий Эфрос играть Ромео. Вообще-то, когда я оканчивал ГИТИС, меня приглашал Завадский с Анисимовой-Вульф играть Гамлета, были переговоры. А Эфрос - Ромео. И я очень хотел быть артистом в то время, но Мария Осиповна меня отговорила заниматься этим делом. Она была моя вторая мама, и она, вообще, человек колоссальной культуры, что говорить, таких сейчас нет, из педагогов таких даже близко нет. Мария Осиповна очень чувствовала человека, она чувствовала мои комплексы, она чувствовала мою зажатость, мою боязнь, такую запуганность, я бы даже сказал, нежелание кого-то обидеть, не дай бог, сказать что-нибудь, чтобы сказанное мною кого-то задело. Она как бы помогала мне выбраться вот из этой скорлупы, из этого кокона. Я очень боялся выходить на этюды, скажем. Хотелось мне, но боялся. И вот я ловил на себе ее взгляд, она на меня смотрела и прикрывала глаза и чуть опускала голову, что означало полную веру ее в мою удачу. И этого было достаточно, чтобы я успешно делал этюд. И уже через полгода со сцены меня увести было невозможно. У меня было такое состояние, как будто я научился плавать, или говорить научился. Сначала мы упражнениями занимались, потом мы делали этюды по картинам художников каких-нибудь, чтобы затем прийти режиссерски к финальной мизансцене. Следом мы делали этюды по мотивам каких-нибудь рассказов. Все развивало фантазию. Вот у меня была очень хорошая работа, Мария Осиповна даже всем показывала, из ВГИКа приглашала людей смотреть, это был рассказ Юрия Казакова "Вон бежит собака". Тогда мы все были увлечены Казаковым. "Двое в декабре" вышла книга, "Голубое и зеленое", "Северный дневник". Мария Осиповна мне говорила: "Саша, это очень хорошая литература, но совершенно не сценичная". Но получился очень хороший отрывок. Потом я играл "Что окончилось" Хемингуэя, из удач таких, тоже очень любили эту работу. Через какое-то время была тоже достаточно серьезная работа по "Выигрышу" Александра Володина. А затем уже стали как бы отрывки делать посложнее, даже водевили играли, через это нужно было пройти. Набравшись опыта, стали играть Шекспира, и ставили, и играли, чтобы и через это пройти. Играл я в "Как вам это понравится" Орландо, а ставил отрывок из "Ричарда Третьего", сцену Ричарда и Анны. Надо сказать, что я играл еще многое из Шекспира, уже не помню сейчас, если было десять отрывков, то в девяти я играл. Вот, стало быть, мы проходили через такие этапы. А потом уже были дипломные спектакли. У нас их было два. Это были "Чудаки", его ставили педагоги, я там играл Мастакова. А я возглавлял работу, которую мы делали сами, студенты, "Годы странствий" Арбузова. Это был наш диплом, где мы были и режиссерами, и актерами, где я играл Ведерникова. Из тех, кто со мной учился, назову очень интересного немца Рудигера Фолькмара, у него сейчас своя студия, даже нечто вроде института, в Германии. Со мной вместе учился японец Ютака Вада, он впоследствии ставил здесь в Художественном театре, и восемь лет ассистентом был у Питера Брука. На одном курсе со мной училась и моя жена Даля Тумалявичуте, литовка, она была главным режиссером в Молодежном театре, она привозила свой театр сюда, у нее начинал Некрошюс, знаменитый теперь. Она народная артистка, много ездила со своим театром в Америку, в Англию, в Швецию... После того, как Литва отделилась, ей как бы не прощали то, что она выкормлена в московских институтах. Прекрасная Елена Долгина есть, обладающая редким даром объединения людей, она заслуженный деятель искусств, в Молодежном театре работает, и режиссером, и заведующей литературной частью. Наталья Петрова, которая преподает в Щепкинском училище при Малом театре и выпустила уже немало курсов, очень умный и талантливый человек, и совершенно грандиозный педагог. Так что, вот, видите, уже какое-то набираю количество талантливых моих однокурсников, которые в дальнейшем проявились. Еще одного сокурсника вспомню, Николая Задорожного. Он был очень талантливый человек, хочу о нем два слова, буквально, сказать, потому что это очень показательно. Тонкий, умный, не просто лидер, а человек, который создан для того, чтобы лепить, делать, создавать коллектив, плохое слово, но, тем не менее, он очень увлекал людей. Он работал в Энгельсе в последнее время и умер от голода. Мы этого ничего не знали. Он работал, получал там какие-то копейки, когда вся эта трудная жизнь началась. Он весил, по-моему, тридцать пять килограмм. Талантливейший человек был, но который никогда не стремился быть в театре руководителем. Ему важнее было возиться с молодыми актерами, к нему тянулись, много его учеников потом учились у Лены Долгиной, у Наташи Петровой. Он вечно ставил "Буратино", как такую драму деревянных человечков, спасайте деревянных человечков. Это наша общая трагедия. С Юрием Ереминым мы очень дружили. Он параллельно на актерском курсе учился. Ольга Остроумова училась, и у меня в "Чайке" изображала Нину Заречную. С Володей Гостюхиным играли вместе в отрывках, потом я его сюда в театр перетащил, потом он ушел сниматься, и вот он стал популярным человеком, сейчас в Белоруссии первый актер. Он человек со своей позицией, со своей точкой зрения, можно, конечно, как угодно к этому относиться, но в нем нельзя не уважать цельности такого простого человека из народа. Ольга Великанова работает в театре Станиславского, тоже наша однокурсница, она была очень талантлива как актриса. Какой это театр был яркий в конце шестидесятых, начале семидесятых годов, когда там был Львов-Анохин. Тогда Бурков впервые появился, он гениально играл Поприщина в "Записках сумасшедшего". Хотя параллельно играл Калягин в Ермоловском театре, немножко не то. Поприщин Буркова - это полная адекватность Гоголю. Но тогда ведь, надо это подчеркнуть, и весь театр имени Станиславского был интересен очень. Потому что Борис Александрович Львов-Анохин был выдающимся режиссером и педагогом. Он и состав актеров подобрал потрясающий. Одна Римма Быкова чего стоила, изумительная актриса! Урбанский почти еще не играл. А Лиза Никищихина какая была! Недавно она ушла из жизни как-то незаметно. Я с Лизой дружил очень. И очень я любил театр Львова-Анохина, и его спектакли в Театре Армии. Как тихо он ушел, лег и умер! Борис Александрович, царство ему небесное, тонкий был человек, блестяще знал мир театра. Я вообще очень ценю людей, которые занимаются театром, скажем, я узко так говорю - театром, когда понимают театр, знают его историю, - таким человеком был Борис Александрович Львов-Анохин. А на Малой Бронной я поработал очень немного, буквально, может быть, месяца три. В меня вцепился Александр Леонидович Дунаев, главный режиссер и чудесный человек, он хотел, чтобы я работал с ним как режиссер. И мы начали даже делать "Варваров" Горького, а в это время Мария Осиповна позвала меня в Театр Армии ставить спектакль "Тот, кто получает пощечину" Леонида Андреева. Мария Осиповна предложила мне быть ее сорежиссером. И я пошел. Но до этого я ставил в Литве. А в Москве я начал ставить вместе с Кнебель. Мы начали работу над спектаклем в 1971-м году, а выпустили в 1972-м. Этот спектакль шел на большой сцене, и сразу Андрей Попов, Зельдин, Майоров, ведущие актеры, вся такая великолепная когорта, знаете, была занята в этом спектакле! Я единственно, что тогда понимал уже прекрасно, что я никогда, я дал маме слово, не буду ни главным режиссером, потому что такие предложения тоже были, когда я окончил ГИТИС и выпустил два спектакля, преддипломный и дипломный. Мне предлагали в Министерстве культуры должность главного режиссера в какой-нибудь провинции. Видимо, сбагрить меня куда-нибудь хотели. Но я не хотел ничем руководить. И мне, в общем-то, повезло, что я первый такой вход в театр делал вместе Марией Осиповной Кнебель. А потом Андрей Попов предложил мне остаться в Театре Армии. И я остался. А дружба с Олегом Ефремовым была огромным куском жизни. В дальнейшем речь с ним шла, Олег был уже во МХАТе, когда я окончил ГИТИС, чтобы я что-нибудь у него поставил, но Мария Осиповна меня отговорила. Она мне говорила: "Я знаю Ефремова, он все равно очень легко может через вас, - она ко мне на "вы" обращалась, - перешагнуть. Это может сломать вас". И я ей поверил, потому что я в Олеге эту его жесткость тоже знал. Поэтому во МХАТ я даже на постановку не пошел. Ефремов приходил ко мне в Театр Армии на мои первые спектакли, и вроде бы с симпатией к ним относился. Олег Ефремов сильная личность, и талантливая бесконечно. И актер талантливейший был, не состоявшийся, может быть, по такому большому счету, в театре, как ему прочили. Но, конечно, он человек, поцелованный Богом. И обаяния невероятного, магии такой, шарма потрясающего. И как художник, и как человек. Я считаю, что мне вообще необычайно повезло, потому что судьба меня свела с лучшими режиссерами: Кнебель, Эфрос, Львов-Анохин, Ефремов... Даже сон мне приснился однажды, как будто бы я плыву, знаете, как подводная лодка в море черном, я один на этой лодке нахожусь, никакого люка нет, я не могу нигде укрыться, волны бушуют, и вдруг из этих волн навстречу мне в огне встает черный крест, горящий, и из-за него появляется Ефремов, который ведет меня за руку, и какая-то широкая освещенная арена открывается. Вот эту картину я просто помню, после института сразу она мне приснилась. Когда я окончил ГИТИС, оставлять меня в Москве или нет, не знали, как себя по отношению ко мне вести. А Дунаев и Эфрос на это не обратили никакого внимания, на мою анкету, что очень важно. Очень умные люди, как и Мария Осиповна Кнебель, кстати говоря. Были режиссеры, которые попали в волну, которая шла вверх, это Ефремов, Львов-Анохин, Товстоногов, Эфрос. А когда мы окончили институт, волна уже шла вниз, и мы это, кстати сказать, понимали. И то, что мы, несмотря на это, состоялись, хотя я к этому очень условно тоже отношусь, потому что, скажем, я целый ряд пьес не мог ставить, потому что мне бы туда приплели то, о чем я никогда бы и не подумал, и все сходило прекрасно, когда я ставил как бы что-то нейтральное, "Даму с камелиями", например. И тут главное, мне кажется, было не плыть по течению, а уметь задуматься и оглядеться, подвергнуть сомнению правильность принятого решения и опять искать, искать тот единственно верный путь в творчестве, то единственное дело, которому не жалко отдавать всю жизнь без остатка.

Юрий КУВАЛДИН

Вадим Перельмутер: "И не хватит дыханья - прибой повторять по складам..."

perelmuter-vadim

Вадим Перельмутер

ЗАКАТ

За какие заслуги даны эти легкие дни?
Эта еле звенящая позднего августа медь,
Отразившая свет? Только то, что сокрыто в тени,
Нелегко разглядеть. И не легче того - не глядеть.

Ну а то, что увижу, едва ли в словах передам -
До того в этом мире движенье и звук сплетены:
Не про чью-либо руку скользящий рисунок волны,
И не хватит дыханья - прибой повторять по складам.

Под несуетный рокот непереводимых речей
Незнакомым становится он и почти неземным.
Надвигается тень на привычный порядок вещей.
Это Черное море сливается с небом ночным.

Остывающий берег безлюден и плавно покат.
Расставанием с вечером он, как и я, завлечен.
И похоже на то, что уже миновавший закат -
Вроде напоминанья, неявственно, впрочем, о чем?

Потому что я знаю наверное, что ничего
Разделять на вчера и сегодня не стоит труда,
Ибо, что продолжается, все началось не тогда,
Когда мне повезло осознать и заметить его.

1975

ВАЛЕРИЙ ЗОЛОТУХИН (21 июня 1941 - 30 марта 2013)

Zolotuhin-kartina-1

На снимке: Валерий Золотухин у картины, подаренной ему художником Александром Трифоновым "Интерпретация "Черного квадрата" Казимира Малевича".

Юрий КУВАЛДИН: Это вот те самые воздушные пути, о которых мы сегодня говорили. Я вчера по вашему приглашению попал на предпремьерный просмотр спектакля “До и после”. Любимов замкнул сорок лет (тетраэдр) “Черным квадратом” гениальным. Я обомлел, когда, только войдя в зал, увидел на сцене “Черный квадрат” Малевича. Я давно всем говорю, что Малевич в 1913 года поставил точку своим квадратом на старом искусстве копировщиков природы, не ими созданной, и открыл эру авангардного искусства, то есть создания художниками новой, другой реальности. Таганка Любимова - это другая реальность. “Черный квадрат” - это экран компьютера, который сейчас засветится и мы нырнем в интернет. И “Черный квадрат” в интерпретации художника Александра Трифонова “Квадратный портвейн Казимира Малевича” на обложке моей книги “Кувалдин-Критик”, и в “Литературке” (см. № 21 от 3 июня) обо мне анонс был с этим “Черным квадратом”. Хотя я понимаю, почему вы стали писать, потому что Таганка не может не писать! Таганка - это театр высокой литературы. Таганка - это театр, где люди читают. Это театр интеллигентный всегда был, куда мы в юности бегали, потому что здесь Брехта играли, здесь играли Трифонова, здесь играли Есенина...

Валерий ЗОЛОТУХИН: Да, “Черный квадрат” Малевича стоит, как погасший экран компьютера, на нашей сцене. И потом он расцветает красно-бело-черными клоунами, бесчисленными Пьеро и Арлекинами. Трагедия черного передается через образ Анны Ахматовой. Черные “маруси” НКВД. Мандельштам: “Только детские книги читать, только детские думы лелеять...” И я выхожу в образе Иосифа Бродского, и мизансцена построена квадратная, я ритмично хожу по квадрату и читаю:

Иосиф Бродский

ПИЛИГРИМЫ

Мои мечты и чувства в сотый раз
идут к тебе дорогой пилигримов.
В. Шекспир

Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
Увечны они, горбаты,
голодны, полуодеты,
глаза их полны заката,
сердца их полны рассвета.
За ними поют пустыни,
вспыхивают зарницы,
звезды встают над ними,
и хрипло кричат им птицы:
что мир останется прежним,
да, останется прежним,
ослепительно снежным
и сомнительно нежным,
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога...
И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
И быть над землей закатам,
и быть над землей рассветам.
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.
1958

Быть может, вы отвечаете на этот вопрос, вы ответили на мой вопрос. Здесь вопрос, конечно, отправной точки, первопричины, то есть, ну, например, формального, допустим так, я в школе все сочинения по литературе переписывал, я сам не писал, не сочинял. Я был отличник и мне ничто не стоило заглянуть, увидеть, запомнить сразу страницу, переписать ее у другого, или взять у кого-то, или написать то, что надо, то, что хочет учительница. На оценку. А так как у меня было плохо с русским языком, с грамматикой, то я, значит, писал мало. Но где-то в восьмом классе или в седьмом, сейчас не помню, в каком-то из этих классов, мы проходили “Слово о полку Игореве”, и тут меня, что называется, ударило в озноб, или электричество какое-то меня пронзило - эта литература понравилась мне больше “Онегина”, там, “Капитанской дочки”...

Ярославны голос слышен,
Незнакомою кукушкой поутру кукует:
Полечу ли, - говорит, - кукушкой по Дунаю,
Вышитый рукав свой омочу в реке Каяле,
Утру князю окровавленные раны
На его израненном жестоко теле...

Я специально это так говорю, почему? Потому что “Слово” меня поразило образностью. Или я был уже тогда, может быть, ударенный Русью и русофильством... Хотя, вряд ли, конечно. Я был ужален “Словом”. Особенно после того, как узнал, что подлинник “Слова о полку Игореве”, сгорел, к несчастью, во время пожара Москвы в 1812 году. И я написал сочинение. Первый раз я стал писать сочинение о “Слове о полку Игореве”. И написал его, оно у меня не уместилось в тетради, я переписывал его несколько раз. У меня первый раз образовалась мозоль. Я просто помню об этом, потому что никогда так много сразу не писал. И получил за это свое сочинение “кол”. И вот тут второй раз меня ударило. Ударил гнев. Что это несправедливо! Что так нельзя! Мотивировка - ошибки. И вот в ответ на этот “кол” я написал трактат о преподавании литературы в школе. И, очевидно, я теперь понимаю, что это точка отсчета моего профессионального письма. Мне было пятнадцать-шестнадцать лет. Я написал этот трактат, в котором мысль была простая, что творчество и математика - абсолютно разные вещи, что ошибки - ошибками, а, собственно, творчество - мое сочинение о “Слове о полку Игореве” - не оценено. Оно оценено на “кол”, так? У меня тетка, помню, была преподавательница начальных классов, Васса Федосеевна. Я ей прочитал этот трактат. Она была очень довольна. И я собирался отправить его в журнал “Семья и школа”. Читал трактат в классе. В итоге, я был вызван директором школы, и он сказал: “Если ты, - а там я позорил нашу школу, как он мне объяснил, - куда-то это отправишь, то ты не увидишь аттестата, как своих оттопыренных ушей”. Я еще раз поразился - я никогда не знал, что у меня оттопыренные уши. Можно подумать - дикие люди какие в селе! Но это я сейчас так рассказываю, а по большому счету школу я всегда с благодарностью вспоминаю, мягче. Но авторские амбиции, сейчас есть слово такое, задеты были, авторское самолюбие. Тут еще нужно иметь в виду такую вещь. Я до восьмого класса ходил на костылях. Я хотел быть артистом. Меня называли гадким утенком, выскочкой, потому что, я тоже теперь понимаю, поскольку литература - дело всегда психологическое. Я понимаю, отчего это шло. Три года я лежал привязанный, не вставая, и вылечил сам себя, расчесав колено. И вот эта компенсация, очевидно, сработала. Диагностика была - туберкулез коленного сустава. А она неверная была с самого начала. Я упал в шесть лет со второго этажа. Позже мне сказали, я уже снялся не в одном фильме, что это был остеомиелит, то есть воспаление костного мозга с поражением всех элементов кости, это не был туберкулез, иначе бы я лишился ноги, но диагноз тогда был неверно поставлен, и многим был неверно поставлен. Это было послевоенное время, это был 1947 год, и никакого лечения... И я на костылях, конечно, чувствовал свою ранимость. Самолюбие мое было уязвлено. Почему я так трактатом дорожил, дорожил своим сочинением о “Слове о полку Игореве”. И когда сказали “гадкий утенок”, я подумал: “Хорошо. Гадкий? Вот вы увидите!” Почему я говорил, что вся литература моя о театре? Она вся - доказательство, или компенсация своих каких-то мечтаний и возможностей. Что я помню, я очень хотел стать цирковым артистом, назло. Случай был, когда я уже об этом писал, как приехали клоуны, как приехал передвижной столичный цирк, и я в программе играл подсадного зрителя. Я сначала думаю, что в мою фуражку сыплют какой-то мусор, я выскакиваю, возмущаюсь, а потом выясняется, что это не моя фуражка, и я, извинившись, ухожу. Я, видимо, в этой клоунской сцене был выразителен до смешного, поскольку руководитель цирка настоятельно советовал мне потом ехать учиться на артиста в Москву. И я поехал поступать в артисты. И вот когда я поступил, я до первого сентября, тем, кому ехать было далеко, жили в общежитии. Я поступил в ГИТИС на отделение оперетты. Причем, я в дверь какую вошел, там и остался. Мне сказали, что: “Ты подходишь”, - и я понял, что произвел впечатление. Так вот, и я встретил одного человека, который, он учился на курсе с Сашей Демьяненко, его звали Старик, прозвище у него было Старик. Он остался тоже на лето в Москве, это был третий курс, и он мне какой-то монолог такой рассказывал о том, что они выпивали, танцевали с девушками, и у него было какое-то несчастье, и он мне говорил: “Старик, записывай, вот я же хорошо говорю? Ты видишь, как я хорошо говорю, вот ты запомни, что я говорил, и сейчас пойди и запиши”. Я действительно пошел, и записал. И это стало первым моим дневником. Потом - первое сентября, и пошло, и поехало. То есть, практически, с первого сентября 1958 года, я ежедневно записываю, что со мной происходит. Как будто слово ухватило меня, и текст повел. А потом учителя на курсе, когда по актерскому мастерству Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф, царство ей небесное, она в Моссовете работала, была правой рукой, как говорили тогда, Завадского, она говорила: “Молодые люди, записывайте все, что увидите. Доброму по вору - все впору! Записывайте настроения, услышали какой-то интересный разговор, для характера, для заметок”. Кстати говоря, это в книге Табакова как-то так сказано. У каждого - своя система. Табаков говорит о том, что актер должен собирать всякие, ну, не штампы, а какие-то, вот, отмычки, оригинальные какие-то характерные вещи, речь, походку, запоминать мимику, пластику, все собирать. Я записывал. Жил я в общежитии на Трифоновской улице. Я стал записывать за собой и товарищами. Они спали, я писал. И стояла лампа, которая до сих пор сохранилась, настольная такая, большая. И я думаю, что до сих пор все равно эти вещи - жизнь и театр - неразрывны. Мы во что-то изначально играем, как актеры. Недаром говорится, что весь мир - театр, а люди в нем - актеры. И тогда я это сильно почувствовал. Я догадался, что у каждого человека, который даже не догадывается, что он актер на сцене жизни, свой выход и свой уход. Понимаете, в чем дело! Потом я как-то прочитал книжку Солоухина “Письма из Русского музея”. Любопытная книжка, я обрадовался, что кто-то может иметь свои мысли, свое собственное мнение, довольно резкое и непривычное и что мнение может быть напечатано. Книжка благородная, страстная, очень и очень приятная. И я так понимаю, что я в писателя стал играть. Мне нравилось сидеть, записывать, шуршать бумагой, думать, покупать бумагу, искать чернила, перо, шариковых ручек тогда не было. А ребята спят. А я пишу, как потом Эрдман с долей шутки сказал Высоцкому - на века. А дело было так. Однажды Высоцкий спросил у Эрдмана: “Николай Робертович, вы пьесу пишете?” Тот ответил: “Вам скажи, а вы кому-нибудь доложите. А вы песни пишете?” Владимир Семенович: “Пишу. На магнитофон”. Эрдман: “А я - на века”. Это было при мне, и я еще раз как бы убедился в точности мысли Андрея Платонова, который как-то сказал: “Слово - игрушка горячая”. Вот это слово, оно повело меня, действительно. Я стал записывать изо дня в день. Но человек, изо дня в день записывающий и стремящийся, как вот, знаете, на свиданье с листом бумаги, превращается в графомана, это становится болезнью, такой навязчивой идеей. И я стал графоманом. Я стал писать каждый день. С семнадцати лет. Но потом я обнаружил, что я стал записывать не только то, что я вижу, слышу, но из меня выскакивают слова, мысли какие-то не мои. Я имею в виду не то, что я там посмотрел и услышал, а какие-то исходящие откуда-то из самых моих неведомых глубин, как бы из подсознания, фразы, мысли. Одно слово цепляется за другое, перечеркивается. Но в дневнике зачем марать? Как написал, так и написал. Но вдруг я начинаю переставлять слова. Потом я то, что у меня записано, стал прочитывать моим товарищам. И они слушали. Я записывал какой-то диалог, какое-то наблюдение и гордился тем, что я читал листки со своим текстом, написанным мною, сочиненным мною. События исчезали уже, их нельзя было отмотать назад, как на магнитофоне, или как киноленту, а я опять показываю эти события, запечатленные моей рукой, вот в чем фантастика, жизнь оживала на простых листках, так называемых, поскольку я писал не в тетрадях, а на листках. Вот такими были первые мои литературные занятия. Хотя я тогда не мог даже квалифицировать свое писание, как писательство, и даже не помышлял, что это мне когда-нибудь пригодится. Но почему-то я, работая в театре Моссовета, пошел на факультет журналистики в МГУ поступать. Меня не приняли, сказали, что-то о втором высшем образовании, что нужны публикации. А у меня, между прочим, публикации были уже в институте. В институте я начитался... О-о! Вот правильно, что-то дает толчок. Я начитался Джека Лондона и Власа Дорошевича. Особенно Дорошевич на меня произвел колоссальное впечатление, потому что мы стипендию получали маленькую, а надо было искать какой-то приработок, и я, начитавшись Дорошевича и его вот эти похождения... и все у меня тогда в голове перемешалось, Джек Лондон с “Мартином Иденом”, Влас Дорошевич... И меня поразил его один рассказ, Дорошевича, когда какой-то журналистишка, репортеришка принес редактору роман, и попросил у него аванс: “Дай аванс под роман!”, - они были приятели, и редактор, чтобы отвязаться, ему какой-то аванс дал, чтобы он ботинки себе, что ли, купил, сейчас не помню. И тот, счастливый, убежал. Сдали этот роман в набор, стали набирать. Три или четыре страницы были нормальные, а потом пошел “Тарас Бульба” один в один! И я подумал, ё-моё, это ход, это потрясающая штука. Сам себе сказал: “Я напишу!” И я написал рецензию на Первую симфонию Шостаковича, не услышав ни звука. А так как я учился на музкомедии, у нас же был предмет музлитература, там сольфеджио и прочее, то есть, терминологически я был подкован, и я нафигачил эту рецензию. И так мой Колька, он нигде не учился, так на полу спал в общежитии, а я-то учился, я был председателем комитета комсомола на факультете музкомедии, начальник был, м-да, и он отнес “труд” о Шостаковиче в “Вечернюю Москву”. Ее запланировали в номер, но потом кто-то все-таки дал на просмотр музыкальному редактору. И он пришел в неописуемый восторг и ужас: “Откуда это?! Что такое?!”. Ему говорят: “Стоит уже в набор”. Он говорит: “Да вы, что, белены объелись?! Вы мне покажите этого дельца”. Они же чуть не напечатали, так там я накрутил терминов. А этот музыкальный редактор говорит: “Но перо у него бойкое! Вы его держите на заметке, потому что он что-нибудь дельное еще напишет!” Колька мне с этим известием принес это обратно, и говорит: “Пиши про то, что ты знаешь”. Они еще Кольку спросили: “А не может твой Шелепов (я тогда под фамилией матери писал) написать о сельском строительстве? Он откуда?” Колька пояснил: “Он из села”. Говорят: “Вот, пусть напишет о сельском строительстве”. Я говорю: “Коля, я напишу! Какая мне разница, о чем писать?!” Я вспомнил глину, саман, солому, что там еще? Кизяки, как там лепили на Алтае. Но это мне было не интересно, хотя написал, но они не напечатали. Предложили еще попробовать. Тогда я написал об общежитии, с проблемой. И эта история как бы повторила историю с трактатом о преподавании литературы в школе. Это я отнес в “Московский комсомолец”, и они мне уже по-хорошему сказали: “Если ты это напечатаешь, то тебя выгонят из института”. Но дело не в этом, а в том, что я уже не мог не писать. Я написал тогда о моем друге художнике Джавиде и отправил в Махачкалу в “Дагестанскую правду”. И это был первый гонорар. Заметка называлась: “Мой друг Джавид”. Он мне принес газету, а я говорю: “А где гонорар?” Я написал в газету: “Где гонорар?” Они говорят: “А вы не прислали адрес”. Ну, я дал адрес института, и я получил по тем временам большие деньги - пять рублей! И мы пошли на улицу Горького, угол Пушкинской площади, в ресторан ВТО, и их, конечно, пропили. Но, опять же, как потом мне Борис Можаев говорил, согрешил, так греши дальше! Мотор был запущен. То есть, это уже пошли авторские амбиции. Я понял, что я могу этим зарабатывать. Не ахти как, но тем не менее. Потом я напечатал фрагменты из дневников в “Магаданской правде”. Это была большая публикация и называлась она: “Колыма в первый раз”. И получил я уже тридцать рублей. В это время вышел “Один день Ивана Денисовича” в одиннадцатом номере “Нового мира” за 1962 год. То есть шло вот время такое. Вообще, надо сказать, это было время подъема, хотелось петь, писать, выступать. В 1964 году я перехожу из театра Моссовета в театр на Таганке. Если 23 апреля 1963 года считается днем рождения театра, то я пришел через месяц. Тут вот еще что, может быть, стоит такие вещи отмечать: в театре Моссовета шел спектакль “Обручальное кольцо” Софронова, где я играл. Пел песню Мокроусова на текст Софронова. А я, когда был на костылях в школе, в деревне, пел его песню “Шумел сурово брянский лес”. И мужики плакали. Я считал, что я хорошо пою, а они плакали оттого, просто, что они были на костылях, и я - на костылях. Ну, это образ такой вот, визуальное такое совпадение. Песня, конечно, могучая. И я увидел Софронова. Для меня он, автор, был абсолютно нереальным, я первый раз видел живого автора. Я видел не просто автора, но которого люблю, которого я исполнял. Для меня тогда он был выше Шекспира, гораздо. Я хочу сказать, что я видел автора. Я просто возвращаюсь опять к психологической закорючке, что для меня он был выше всех остальных. Я совпадаю в данном случае, Юрий Александрович, с вашей точкой зрения, что такое литература. Что выше всех актеров, режиссеров, даже драматургов, потому что он был автором магически-мажорной, ставшей, в сущности, народной, песни “Шумел сурово брянский лес”. И вот я попадаю на Таганку, где всё бурлит. Начинаются “Десять дней, которые потрясли мир”, где кто во что горазд, актеры сами что-то сочиняли, подбирали песни и стихи, и вдруг я вижу второго автора, то есть, я смотрю старый спектакль “Микрорайон”, идет актер по сцене с гитарой и поет:

А тот, кто раньше с нею был
Меня, как видно, не забыл,
И как-то в осень, и как-то в осень
Иду с дружком - они стоят,
Они стояли ровно в ряд,
Они стояли ровно в ряд -
Их было восемь...

Я пел софроновские песни, совсем другого порядка. А тут я, прежде всего, поразился тексту. Этого из долюбимовского периода. Это был спектакль Петра Фоменко с Алексеем Эйбоженко, и пел он какого-то автора, не известного мне. И, через несколько дней я узнаю, что автор - это вот этот вот актер театра, человек в буклетном пиджаке, Владимир Высоцкий. Это было ниже, на мой взгляд, чем Софронов, но тоже сочиняет. Я просто это говорю к тому, что дальше еще было занятнее - приходит Вознесенский, а Вознесенский - просто гений. Я вырезал публикации из газет на стендах прямо на улице! Помню - “Треугольную грушу”. Еще учился в институте, кстати говоря. Но имя была на ушах. И вот приходит этот Вознесенский. Пастернака я даже как-то и не слышал в то время. И вот - Вознесенский. Начинается работа над спектаклем “Антимиры” в разных углах театра, в одном репетирует Фоменко, какие-то стихи, это такой был сборник, в другом - Любимов, мы самостоятельно, Володя Высоцкий дисциплинированно, самозабвенно поет и читает “Сплетни”, потом, позднее, вошло замечательное стихотворение Андрея “Песня акына”. Сначала это был поэтический вечер “Поэт и театр”, потом, так получилось, что театральная часть стала гораздо интереснее, чем просто авторское чтение, и мы отделились, и стали играть этот спектакль отдельно, “Антимиры” получились. И приезжал Андрей из какого-то очередного там Лос-Анджелеса с чемоданами, выходил, зал ревел, он читал про какие-то стриптизы. Лексика совершенно другая, за гранью, для нас она была не похожая на традиционную, пушкинскую лексику. А тут все взрывалось, образы были какие-то унитазно-сумасшедшие. Что бы там ни говорили, понимаете, но Вознесенский сделал для театра колоссальную революцию. Он открыл поэтическую линию театра. То есть он изобрел, как архитектор, художник, бог его знает, случайно этот театр. Да, Любимов воплотил. Но принес это все Андрей Вознесенский. После этого вспыхнули “Павшие и живые”. Любимов почувствовал эту поэтическую линию. Что такое поэтическая линия? Слово Слуцкого, Межирова, Старшинова, Твардовского, Самойлова, Евтушенко... Мы совпали с литературой. Я видел, как, что бы, опять же, ни говорили, вот сидит Высоцкий, я у него сижу за спиной, я вот почему-то это вижу, я слышу его спину, теплую, дыхание его, и вижу, как он слушает Вознесенского! Мне тогда казалось, от этого не отрекаюсь и сейчас, как Высоцкий учится! Тут все дело в том, что Высоцкий очень быстро все схватывал, прямо на ходу, тут дар, безусловно, да, не обсуждается, но еще и воспитание уха и языка, а без развития художник - не художник. И правильно вы, Юрий Александрович, говорите о высоте литературы в театре на Таганке, это был Брехт, второй спектакль был “Герой нашего времени”, неудачный спектакль, но литература какая, я играл Грушницкого, потом “Антимиры”, и пошло, поехало! То есть я говорю про то, что театр в этом смысле был литературным институтом. И, конечно, все ринулись к столу, все стали писать Высоцкий, Смехов, Демидова, Золотухин... Это бурлило! Время Лужников. Я тут был на 70-летии Андрея Андреевича Вознесенского. Говорили, что театр теперь не тот. А как он может быть тот, когда рубль другой! Время другое. Наш зритель ждет нас уже там, на кладбище. Но я про другое. Когда говорят, что не читает сейчас публика, то я не верю. Хотя понимаю, что стадионы - это вымершие мамонты, или даже - ихтиозавры! И даже думаешь, как это могло быть вообще?

ДВЕ ЖЕНЩИНЫ В ДЕТАЛЯХ

Читаю проникновенную заметку Маргариты Прошиной, в которой особенно меня трогает сама интонация: «Сегодня, убирая на место посуду после встречи Нового года, я переставила на полке графин. Пузатый, розовый графин из стекла с выдавленным растительным орнаментом, узким, высоким, гладким горлышком, и стеклянной пробкой в виде «пики». Этот графин старше меня, поэтому он мне особенно дорог. Их было когда-то два. Мама всегда наливала в них домашние компоты и ставила на детский праздничный стол. Второй графин разбили мы, дети, в мой день рождения…»

Прекрасно Маргаритой Прошиной показано, как одна, казалось бы, простая вещь, несущественная деталь, графин, вытягивает целую цепь жизненных ассоциаций.
Как-то даже я написал рассказ «Красота простых вещей». Вот именно эту гениальную простую красоту блестяще умеет извлекать несравненная Вероника Долина.

Ну, объясню: переустройство мира
Я начинаю с новенького мыла...
И дико разрываю оболочку,
И тихо напеваю, в одиночку…

Отдраиваю раковину, ванну -
По старому, торжественному плану,
Чтоб кран сверкал, и зеркало смеялось.
Чтобы лицо божественно менялось...

И чем эти вещи проще, тем значительнее получается произведение. Конечно, при известном мастерстве автора. Две женщины в деталях хороши!


Юрий КУВАЛДИН