Category: литература

В КОСТЮМАХ ПРИ ГАЛСТУКАХ

В костюмах при галстуках опять на экранах как члены достопамятного политбюро, меняются только головы, которые Булгаков отрывает, чтобы посадить за стол начальника один костюм, так и мчится карусель костюмированных делопроизводителей, хотя кто-то называет безголовые костюмы «говорящими головами», но им так удобнее, не отходя от кассы расписываться в гонорарной ведомости, с завидным мастерством осваивать баснословный бюджет в твёрдой валюте, когда после просмотра очередного «мыла» идут по-голливудски отработанно бесконечные титры с сотнями «делателей» этого мыла при галстуках и без голов.

Юрий КУВАЛДИН

ВЕЛИКОЕ НЕ ПРОЧИТАНО

Тот или иной фрагмент текста, подкрепляющий знание, ценимое осведомленными читателями применительно к этому автору, в самой полной мере говорит, что этот читатель незаурядный, и учтивость, с которой он относится к читаемому произведению, особенно когда он воздавал должное к далеко не столь ценимому другими читателями, с неменьшей точностью подтверждает истину о том, что великое, но сложное произведение, зачастую остается не прочитанным, и его величие принимается на веру со слов других, хотя Книга стоит на полке и её в любой момент каждый может снять и прочитать, и такой человек найдётся.

Юрий КУВАЛДИН

У ХУДОЖНИКА АЛЕКСАНДРА ТРИФОНОВА, КАК У ДОСТОЕВСКОГО В КАРТАХ, ШЛА МАСТЬ

На снимке: художник Александр Трифонов на фоне своих картин "Раскольников", "Иоганнес Брамс" и "Достоевский" на выставке "Москва-Ленинград-Санкт-Петербург".
Выставочный зал Тушино. 6 декабря 2019


ДАТЬ БЫ ЕМУ В РЕДАКТОРЫ ЧЕХОВА


«Егоров бесцеремонно прервал:

  - А я так люблю Достоевского, что при упоминании его имени меня начинает бить дрожь. Но, откровенно говоря, мне это состояние слишком нравится!

  - Представьте себе, мне тоже, - сказал Давидсон и продолжил, пресекая попытку Егорова противоречить: - Мне доставляет неописуемое удовольствие сокращать его графоманские романы, править стиль, крохоборствовать над фразой. Дать бы ему в редакторы Чехова! Получилось бы несколько великолепных повестей. Да и названия бы поменять! А то что это такое: "Игрок", "Бесы", "Идиот", "Преступление и наказание"?! Впору нынешним бизнесменам от книги, которые презрительно называют свой товар попсой, поскольку им неважно, что издавать, был бы доход!

  - А у Достоевского, как в картах, шла масть! - вторгся Егоров.

  - Именно, коллега! - продолжил, не дав развить инициативу Егорову, Давидсон: - Схватил-таки судьбу за хвост, попал в поток, о коммерции думал, чтобы книги с такими броскими названиями скорее расходились! До "Бесов" дописался! Сам издал и тираж на квартиру к себе привез. Покупатели и посыльные из книжных магазинов приходили и спрашивали настороженно: "Здесь "Черти" продаются?" - Давидсон рассмеялся.

  Пока он смеялся, Егоров уже вовсю говорил:

  - Хлебнул Федор Михайлович "радостей" в издательском деле! Книги плохо расходились, мало было финансовых поступлений. В свое время, помните, маэстро. Гоголь жаловался, что плохо идут его "Вечера...", выпущенные тиражом в 2800 экземпляров. Чехов жаловался тоже по этому поводу. Вот и теперь, черт возьми, издатели жалуются, что тираж в 5000 экземпляров плохо расходится. Замутили нам головы большевики своими миллионными тиражами, зачислили в классики авторов, нужных для агитпропа! А при жизни ни один "классик", в том числе и мой любимый Достоевский, не знал, маэстро, тиражей более десяти тысяч экземпляров! На излете большевизма приступили к выпуску, - говорил Егоров, шевелясь в кресле, но не вставая, потому чтоДавидсон стоял впритирку, с приподнятыми руками, готовый сразу же усадить Егорова, - первого полного собрания сочинений Достоевского тиражом в 200 тысяч экземпляров. Но оно шло так туго, что закончилось только в период гласности. Одна из редакторов, работавшая над ПСС Достоевского, рассказывала, что серый Суслов постоянно приостанавливал работу, лелеял надежду вообще прекратить издание лютого врага коммунизма. Серость, дубовость правила. В партийном работнике все должно быть дубовое: и мысли, и лицо, и одежда, и письменный стол! - воскликнул с усмешкой Егоров…».


Юрий КУВАЛДИН, фрагмент из повести «Поле битвы - Достоевский»

В СВОЁМ КРУГУ

В своём кругу все его члены друг другу очень нравятся, они любят собираться в своём клубе, 20 человек на сцене, 7 человек в зале, объявляют победителей конкурса на лучшие вышивки, стихи, соление капусты, игре на гитаре, каждый из двадцати выходит к микрофону и с волнением нахваливает творчество, умелый руки, виртуозную игру и т. д. всех 19-ти слушающих в президиуме и 7 аплодирующих в зале, и так каждый из 20-ти, затем, разумеется, часика на два идёт концерт с пением под гитару на стихи «самодельного» изготовления, завершается вечер широким застольем, когда все смотрят друг на друга с восхищением, бесспорно признавая свой круг самым продвинутым на свете… И это так. Когда общество структурировано, власть чувствует себя в безопасности.

Юрий КУВАЛДИН

21 марта 2008 года журнал Юрия Кувалдина «Наша улица» 100-й номер журнала на бумаге

21 марта 2008 года в Литературном музее (Трубниковский пер., 17) состоялся юбилейный вечер

Ежемесячного литературного журнала Юрия Кувалдина «Наша улица»

по случаю выхода в свет 100-го номера журнала на бумаге.


На снимке на фоне большого холста художника Александра Трифонова «Ангел Аполлинера» (слева направо): Татьяна Добрынина, Слава Лён, Сергей Каратов, Владимир Колечицкий, Сергей Филатов, Александр Хорт, Рада Полищук, Виктор Широков, Юрий Кувалдин, Владимир Степанов, Александр Трифонов, Марина Сальтина, Александр Викорук, Филипп Копачевский, Сергей Михайлин-Плавский, Владимир Скребицкий, Нина Краснова, Ваграм Кеворков, Кирилл Ковальджи, Елена Евстигнеева, Эдуард Бобров, Людмила Чутко, Виктор Кузнецов-Казанский, Александр Чутко, Игорь Снегур.

30 ЛЕТ НАЗАД ВЫШЛА МОЯ КНИГА «УЛИЦА МАНДЕЛЬШТАМА»

30 ЛЕТ НАЗАД ВЫШЛА МОЯ КНИГА «УЛИЦА МАНДЕЛЬШТАМА» (1989, издательство «Московский рабочий») ТИРАЖОМ 100 ТЫСЯЧ ЭКЗ. С ПРЕДИСЛОВИЕМ ФАЗИЛЯ ИСКАНДЕРА



Фазиль Искандер


"ДАВАЙТЕ С ВЕКОМ ВЕКОВАТЬ..."


Книга Юрия Кувалдина "Улица Мандельштама" (сборник повестей) - именно книга в самом точном смысле этого слова. При внешне разнообразном материале ее мы все время чувствуем ее внутреннее единство. Единство ее в том, что в мире мыслей автор чувствует себя как дома и хочет, чтобы и мы здесь чувствовали себя так же, однако и не слишком при этом распускали пояса, да и автор сам при должном гостеприимстве достаточно подтянут.
Одним словом, это настоящая интеллектуальная, а точнее сказать, интеллигентная проза. Кувалдин не поддается ни волнам скороспелых и скоропреходящих литературных веяний, ни суете "проходных" рассуждений о "положительном герое". Этим в немалой мере объясняется то доверие, которое при чтении испытываешь к его повестям, ибо в работе каждого настоящего писателя важна не только сама система его нравственных, философских, эстетических ценностей, но и последовательность, упорство, страсть в их отстаивании.
В силу определенных исторических обстоятельств, перечисление каковых слишком далеко завело бы, нашей литературе многие и многие годы не хватало именно такой прозы. Склонность мыслить в эпоху Сталина была подозрительна и опасна, и выработалась с годами некая негласная эстетика, с точки зрения которой попытка автора или его героев рассуждать о смысле жизни, о концах и началах воспринималась как род неприличия и даже мировоззренческая неопрятность.
Мыслит, значит, не все решил; не все решил, значит, не все решено. Но как же может быть не все решено, когда "вождь и учитель" уже все определил?! Получается заколдованный круг. К счастью, наши лучшие писатели никогда не признавали этого круга и никогда не кружились в нем. Но их лучшие произведения до самого последнего времени не печатались, а их личные судьбы были трагичны.
На этот счет в повести "Трансцендентная любовь" Игорь Олегович рассуждает: "... Сталину даже такие, как Бухарин, довольно-таки средние в интеллектуальном отношении люди, казались уже интеллектуалами высшего пошиба. И Сталин стал подбирать таких которые бы ему смотрели в рот. То есть Сталин снижал уровень культуры окружения до самого нижнего предела. Можно сказать, что он на самом верху социального положения стремился оформить свою жизнь так, чтобы горизонт его был не шире и не глубже, чем горизонт человека, находящегося в самой непривлекательной позиции в жизни, имеющего самую неблагоприятную для обзора точку существования культуры. Своим мундиром без знаков различия Сталин как бы себя приравнивал в культурном отношении к самому простому солдату из казармы".
Повесть "Пьеса для погибшей студии" - великолепный эскизный набросок - написана о бездуховном времени и о поисках духовности, о невозможности растительного существования для мыслящего человека. Для каждого из персонажей студия - это единственное место человеческого общения, островок посреди лжи и мрака, хотя нельзя сказать, что они сами - образец чистоты. Вместе они пишут пьесу, которая вбирает их "трудные" жизни.
У Кувалдина нет интереса к людям легкой судьбы. Он любит вглядываться в "сложных" героев, говорит о них правду, в большинстве своем тяжелую и печальную, почерпнутую из самой жизни, где положительное и отрицательное ходят рука об руку. Своими повестями Ю. Кувалдин не только сообщает новое, он, сам творя, узнает нечто новое и неожиданное для себя, и стиль его всегда несет отпечаток этого волнения первооткрывателя.
В силу сказанного эта книга представляется мне в лучшем смысле этого слова актуальной. Она о нашей интеллигенции, увиденной любящим и одновременно беспощадным взглядом. Умышленно аполитичный Велдре из повести "Стань кустом пламенеющих роз" и тишайший как мышь герой "Записок корректора" - по сути, одна и та же форма деформации, падения и предательства. "Поэтические" размышления Велдре, мнимая вольница в окружении бюрократии, кончаются предательством именно тогда, когда это понадобилось бюрократии.
Герой "Записок корректора" - как бы сторонний наблюдатель реальной жизни, словно старается не испачкаться о нее, уходит в свою интеллектуальную норку, но этот комфорт мнимый и подлый, ибо он куплен у той же бюрократии. Корректор читает Ренана и Бердяева, пишет дневник о хамах соседях, вспоминает, как когда-то, после Духовной академии, служил в Синоде, сидел у дверей генерала Раева и однажды собственноручно держал записку от Распутина. Корректор много знает, он умеет достаточно изящно выражать свои мысли: и устно, и на бумаге, но... Мало проку от его мыслей и познаний, он живет для того, чтобы выжить. Пожалуй, это новый образ в нашей литературе, насколько я помню, такого конформиста в ней не было.
Действие повести "Стань кустом пламенеющих роз" происходит в армии, но не армейским проблемам эта повесть посвящена. Хрущевская "оттепель" кончена, скоро введут войска в Чехословакию, книги Солженицына изымаются из библиотек, номенклатура сжимает кольцо, дышать людям мыслящим становится трудно. В повести противостоят друг другу позиция: аполитичная - Яниса Велдре и активная - Александра Аргунова.
После "высоких" рассуждений Велдре, после упоительных речей его о "смысле искусства" Аргунов, зная о том, что дед Велдре был латышским стрелком, возражает: "... ты - о розах на снегу, а твой дед был в самой настоящей политике, да еще пострелял как следует. Может быть, даже и в самого Николая Александровича... Но тем не менее и на тебе солдатская форма: сапоги, гимнастерка, галифе... И тебя закручивает водоворот политики. Но ты это свое нынешнее состояние как бы всерьез не принимаешь, как будто это и вовсе не ты служишь здесь. Так что, дорогой Янис, это тебе только кажется, что ты вне политики. На самом деле ты в ней".
Такие ребята, как Аргунов, не сдавались на милость застоя: они предвосхищали эпоху гласности и по-своему боролись за нее.
Повесть о стихах "Улица Мандельштама" - свободный поток импровизации, вызванный радостью общения со стихами этого замечательного поэта. Тут бездна свежих наблюдений, острых, интересных мыслей. Даже такой оригинальный, большой поэт, как Осип Мандельштам, не существует сам по себе, он в потоке великой русской поэзии, и его трагическое изгойство в страшные тридцатые годы есть прямое следствие верности традициям русской культуры.
Юрий Кувалдин ведет нас по "улицам" века, по которым пролегал тернистый путь поэта. "И если нам не выковать другого, //Давайте с веком вековать", - писал Мандельштам. Кувалдин щедрыми красками рисует атмосферу тех лет, показывает окружение поэта, сопоставляет две поэтические школы в истории русской поэзии: петербургскую и московскую. Как из-под камня тянется зеленый росток, так поэзия Мандельштама пробивает себе дорогу в наши дни.
Книга Юрия Кувалдина написана точным языком, без сомнительных попыток обогатить его местными речениями. Всеми своими повестями автор подводит нас к ясной и беспощадной мысли - вне борьбы со злом нет и не может быть российского интеллигента.


Предисловие к книге Юрия Кувалдина "УЛИЦА МАНДЕЛЬШТАМА", Москва, издательство "Московский рабочий", 1989 год, тираж 100 000 экз.
Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательст во "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз. Том 1, стр. 499

ТОРМОЗ ОЖИДАНИЯ

Ожидание чего-то, например, выхода книги, успеха на литературном вечере, дня рождения, Нового года и так далее, сильно тормозит регулярное творческое действие, поскольку из ожидающих, как правило, писателей не получается, ибо они сразу себя повязывают накрепко с людьми, от которых, якобы, зависит их судьба, но творчество ни от кого не зависит, кроме как от самого себя, поэтому настоящий писатель пишет то, что считает для себя необходимым, никого не ожидая, работает изо дня в день, постоянно повышая мастерство, ориентируясь на высочайшие образцы мировой классики, полностью погруженный в свой созидаемый мир, называемый Книгой, которая встанет на полку вечности рядом с Гоголем и Мандельштамом…

Юрий КУВАЛДИН

"Наша улица" в ЦДЛ ЖУРНАЛ ОСНОВАН ПИСАТЕЛЕМ ЮРИЕМ КУВАЛДИНЫМ В 1999 ГОДУ

"Наша улица" в ЦДЛ
ЖУРНАЛ ОСНОВАН ПИСАТЕЛЕМ ЮРИЕМ КУВАЛДИНЫМ В 1999 ГОДУ
Издательство Юрия Кувалдина "Книжный сад" Москва
Большой вечер "Нашей улицы" в Большом Зале Центрального Дома Литераторов (Большая Никитская ул., 53), 29 апреля 2001 года.

На снимке (слева направо): стоят – Марина Сальтина, Валерий Поздеев, Виктор Крамаренко, Юрий Невский, Ольга Рычкова, Виктор Кузнецов-Казанский, Александр Ильинский, Рада Полищук, Анатолий Шамардин, Валерий Валюс, Нина Шурупова, Евгений Лесин, Нина Краснова, Александр Тимофеевский, Кирилл Рожков; сидят - Людмила Чутко, Александр Чутко, Юрий Кувалдин, Кирилл Ковальджи.

КОМЕДИЯ МАСТЕРА

Конкретика информационности присуща большинству людей, живущих в жизни, которым нужен, как стало среди них модно говорить, только «сухой остаток», потому что им некогда, они торопятся, видимо, поскорее сыграть в ящик, ибо все спешащие всегда опаздывают и ничего из себя не представляют, и умирают вместе со своём временем, и та же самая конкретика, которая воплощается в бедном сюжете, враждебна художнику, ибо он пишет не сюжет, а симфоническое полотно, исполненное переплетением красок и нот, да именно так, потому что писатель синтезирует в себе все виды и роды искусства, буквы у него красочны и музыкальны, к тому же он является философом своей единственной методологии, возвышающей прозу до уровня трагикомедии «Мастер и Маргарита».

Юрий КУВАЛДИН

ДОСТОЕВСКОВЕДЕНИЕ

ДОСТОЕВСКОВЕДЕНИЕ

На снимке: Юрий Кувалдин с внучкой Лизой.

- Где родился Достоевский? - спросил я.
- Дедушка, ну, что ты не помнишь, что ли! Достоевский родился в Москве…
- Спасибо, Лиза, что напомнила…. А-то я всё забываю… А если точнее?
- Дедушка, ну ты опять забыл! На Божедомке он родился…
- А когда? - не отставал я.
- Ох… В 1821 году…
- А точнее?
- 11 ноября… Это по новому стилю…
- А по старому?
- По старому стилю он родился 30 октября!


Юрий КУВАЛДИН