Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

ТВОИ ЧЕРТЫ

И все пристально смотрят на фотографию, передают друг другу, надевая очки, долго не отводят взгляда, на кого же ты похож, на дедушку или на бабушку, какие там черты у тебя, отвечу прямо, точно такие же, как у Софокла, причём, что удивительно, наличествуют глаза и уши, а Креонт из «Антигоны» непосредственно обращается ко мне: «Моим глазам представите вы вскоре // Виновника запретных похорон», - вот это да, неужели так во всем, у всех, и всегда, ладно, не беда, по этому вопросу обратитесь к «Царю Эдипу», там жрец вам разъяснит: «Эдип, властитель родины моей! // Ты видишь сам, у алтарей твоих, // Собрались дети: долгого полета // Их крылышки не вынесут еще. // Средь них и я, под старости обузой…», - как замечательно, во всём сошлись до рождества и после рождества, была бы буква с яркими чертами, присущими как мне, так и тебе.

Юрий КУВАЛДИН

ДОЛГО

Ожидание того, что будет впереди, длится столь долго, что у многих не хватает терпения, как у первых листьев деревьев, не приспособленных к жаре, и падают ниц желтоклинно, как ржавые гвозди, а вы думали долго о том, как настанет тот ожидаемый час, год, век, тысячелетие, чтоб насладиться пришествием ожидаемого, но вдруг время скомкалось, в голове листопад, ни шагу назад, как и ни шагу вперёд, вы ждали эту точку, так вот она и вы в ней, в понимании достижения того, что ждали., час, день, неделю, месяц, полгода, год, десять лет, век, вечность, внезапно человек себя чувствует обманутым, о грядущем лучше при нём не говорить, он ползёт назад, туда, где он дожидался будущего, конечно, определенное  удовольствие есть и в ожидании прошлого, даже в этом перевороте наличествует некое откровение, хотя жизнь и не предвещала постоянного счастья, но всё же намекала на него с некоторыми интервалами.

Юрий КУВАЛДИН

В СТОРОНУ

С детства почти все талантливы, но со временем убегают в сторону, нет прямого движения в процессе созидания, с которым постоянно случается рассматривание себя на фоне мастеров, с выводом, куда мне до них, влекущее к торможению, к остановке в одной точке, взгляд застывает, не хватает дыхания смотреть устало в остановленном состоянии на свои «художественные» деяния, не может быть призванием то, что воспринимается сплошным наказанием, когда нужно заниматься одним и тем же всю жизнь, поэтому старое уничтожается как несовершенное, а новое не идёт от тупого рассматривания себя в галерее классиков, и бьёт в сердце катастрофическая потеря интереса к творчеству, кончился, как в механических часах, завод, потому что всё осточертело, для чего всё это дело и, закрыв глаза, бросаются в сторону лёгких путей в штатные расписания учреждений, молодость настроений, капитуляция перед препятствиями, вот почему от века остаются лишь гении, которым хватило терпения творить от рождения до гробового исчезновения.

Юрий КУВАЛДИН

ВРЕМЯ ВЗЛЁТА

В 1989-м году я выстреливаю 100-тысячным тиражом свою книгу «Улица Мандельштама» с предисловием Фазиля Искандера, тележки подвозят штабеля к прилавку, очередь в «Дом книги» на проспекте Калинина, ныне Новом Арбате, змеёй льётся с улицы, тираж разлетается, так происходило с теми, кто искусство ставил впереди паровоза, страна замерла в оцепенении, таланты расцвели, так и в кино, годом ранее в 1988 году выходит шедевр Олега Тепцова «Господин оформитель» с пронзительной музыкой Сергея Курёхина, в стиле модерн Шехтеля, с поэзией Серебряного века, с контргероем Виктором Авиловым и гениальным Михаилом Козаковым, великим художником, писателем, режиссёром, чья роль в истории искусства с течением времени невероятно возрастает.

Юрий КУВАЛДИН

АЛЕКСАНДР ЕРЕМЕНКО (1950 - 2021)



АЛЕКСАНДР ЕРЕМЕНКО (1950 - 2021)

У КАЖДОГО ЕСТЬ ШАНС

***
В. Высоцкому

Я заметил, что, сколько ни пью,
все равно выхожу из запоя,
Я заметил, что нас было двое.
Я еще постою на краю.

Можно выпрямить душу свою
в панихиде до волчьего воя.
По ошибке окликнул его я, -
а он уже, слава Богу, в раю.

Я заметил, что сколько ни пью -
В эпицентре гитарного боя
словно поле стоит силовое:
"Я еще постою на краю..."

Занавесить бы черным Байкал!
Придушить всю поэзию разом.
Человек, отравившийся газом,
над тобою стихов не читал.

Можно даже надставить струну,
но уже невозможно надставить
пустоту, если эту страну
на два дня невозможно оставить.

Можно бант завязать - на звезде.
И стихи напечатать любые.
Отражается небо в лесу, как в воде,
и деревья стоят голубые...



Александр Викторович Ерёменко родился 25 октября 1950 в деревне Гоношиха Алтайского края в крестьянской семье. Окончил школу в алтайском городе Заринске. Работал литературным сотрудником в районной газете, каменщиком. В 1977 приехал в Москву и поступил в Литературный институт им. А.М.Горького (не окончил курса). Входил в московский клуб «Поэзия». В конце 1970-х – начале 1980-х годов часто выступал на формальных и неформальных встречах вместе с И.Ф.Ждановым и А.М.Парщиковым, и критики пытались объединить творчество этих поэтов разными терминами: «метареализм», «метафоризм», «метаметафоризм» и т.п. В периодике Еременко начал печататься в 1986, первая книга вышла в 1990. В 1990-е годы почти не писал стихов, однако на протяжении всего десятилетия воспринимался как активный участник литературного процесса, что во многом объясняется появлением большого количества подражателей его «интертекстуальной» («цитатной», «центонной») поэтической техники. Юрий Кувалдин написал эссе о творчестве Александра Ерёменко, и опубликовал в "Нашей улице" лучшую подборку его стихов.
Умер 20 июня 2021 года.

СТАНИСЛАВСКИЙ ИЗ РОМАНА ЮРИЯ КУВАЛДИНА "РОДИНА" Глава двадцать четвертая



СТАНИСЛАВСКИЙ ИЗ РОМАНА ЮРИЯ КУВАЛДИНА "РОДИНА"


Глава двадцать четвертая





- Всякое ограничение ведет к счастью, - сказал Фаллос, вежливо откланиваясь, запахиваясь в слепяще-красный плащ, и чуть-чуть белое, шелковое, снежное, метельное выглядывало.
Миле тяжело было поднимать голову, тяжело поднимать руку, лежащую, как у покойницы, на груди; она только пальцем шевельнула, указательным, но Фаллосу этого было довольно, чтобы понять, что Мила видит его и прощается с ним.
Профессор Станиславский был одет в зеленый халат и в такую же зеленую шапочку; он ходил по сцене и все время кричал на своих пациентов:
- Не верю!
- Да, чтоб ты провалился! - жутко крикнул какой-то артист.
И Станиславский самым натуральным образом провалился, на лифте, который вдруг ни с того ни с сего помчался, скоростной, вниз, так, что дух у Станиславского захватило, только пенсне успел удержать на носу, потому что оно хотело остаться на семнадцатом этаже. Внизу двери лифта открылись, и Станиславский вышел, прошел вестибюлем нового дома, прошел сквозь стеклянные двери в тамбур, к железной двери с домофоном, нажал черную кнопку и вышел. А если бы лифт вниз не упал, так бы и репетировал себе, репетировал, репетировал с актерами, репетировал с артистами, с исполнителями репетировал, репетировал, строил мизансцены, выстраивал, как гараж, четвертую стену подчеркивал, спиной на венских стульях к зрителям, то есть к этой четвертой стене сажал, и все репетировал, репетировал, репетировал и репетировал; репетировать, репетировать, репетировать и еще раз репетировать, как говорил великий Ленин, потому что с первого раза никогда ничего не получится, репетировать и почаще орать на весь зрительный зал, орать исступленно, надрывно, как будто тебя грабят в трамвае, орать:
- Не верю!
Сигнальное устройство домофона запищало, и Станиславский толкнул дверь. Он вышел во двор, огромный двор нового дома, с гравиевыми дорожками, с качелями, с тощими молоденькими деревцами, многие из которых не принялись. Он обогнул дом и вышел, перейдя улицу, к Москве-реке, по которой в этот момент шла самоходная огромная баржа. Станиславский в своем красном плаще с белым подбоем встал над рекой, специально нашел высокое место, как утес, встал в позе Ленина со вскинутой рукой над рекой, как буревестник какой-нибудь; ветер рвал красный плащ, белые волосы. Потом Станиславский увидел трехпалубный корабль, идущий из-под моста, и на верхней палубе узнал артиста Борисова, который играл на гитаре и пел:
Что так сердце, что так сердце растревожено,
Словно ветром тронуло струну,
О любви немало песен сложено...
- Хорошо поет! - сказал Станиславский.
- Хорошо! - поддержал Немирович-Данченко.
Мила смотрела на них и умилительно плакала.
- Конечно, - начал Станиславский, - уже в древней литературе можно найти меткие описания шизофрении...
- Шизофрения?
- Шизофрения.
- Как и было сказано?
- Как и было сказано... Например, в Священном Писании выделяются два основных симптома шизофрении - аутизм и расщепление: “... встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом, он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями, потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его; всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни... И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: имя мне легион, потому что нас много”.
- Имя нам легион, - прошептала Мила, шевеля указательным пальцем.
Доктор продолжил:
- Шизофрению часто называют королевской болезнью. Речь при этом идет не только о том, что она часто поражает умы выдающиеся и тонкие, но также и о ее невероятном богатстве симптомов, позволяющем увидеть в катастрофических масштабах все черты человеческой природы. Потому описание шизофренических симптомов оказывается неизмеримо трудным и всегда наивысшим и наиболее рискованным критерием психической проницательности.
- Конечно, благо народа - высший закон, - сказал Немирович-Данченко, поглаживая белую бородку.
Он смотрел, как Станиславский вернулся с реки к двери, при этом обнаружив у этих дверей двоих в спецовках; у одного в руках был разводной ржавый ключ, у другого - моток алюминиевой проволоки. Двое жали кнопки, прикладывали какой-то ключ, но дверь не открывалась.
- Вы к кому? - строго спросил Станиславский.
- В 58 палату.
- Ну, нажмите 58. Нажали, зазвенел звонок, но никто не открывал.
- А у них еще трубку не поставили, - сказал с гаечным, то есть разводным, ключом.
Станиславский приложил круглую головку ключа к медной впадине, дверь запищала, и он открыл ее. Двое прошли вперед.
- Мы свои, мы не шпионы, - сказал один.
- Как раз шпионы сейчас и работают водопроводчиками и электриками, - сказал Станиславский.
- Да что вы! - усмехнулся другой.
- Точно, - сказал Станиславский. - Засылают из Америки и специально устраивают водопроводчиками и электриками. Из ЦРУ.
- Да бросьте вы смеяться! - сказал с разводным ключом.
- Я не смеюсь! - строго сказал Станиславский, подходя к лифту и вызывая его нажатием кнопки. Машина лифта заработала.
- Украина где? - спросил Станиславский.
- На месте.
- Скоро одна, может, Московия останется, - сказал Станиславский. - Все отвалится: Урал, Сибирь, Новгородская республика...
- Но русские-то останутся! - даже как-то психанул электрик.
- В том-то и дело, что русских не останется. Кончатся русские, не будет русских, конец пришел русским! - повысил голос Станиславский.
Лифт подъехал, двери открылись, и все вошли в кабину.
- Вам какой? - спросил Станиславский.
- Четвертый, - сказал с разводным ключом. - А кто же будет вместо русских?
- Как кто? - удивился Станиславский. - Американцы! Водопроводчики и электрики из ЦРУ!
Они вышли на четвертом этаже, а Мила поехала к себе. Она лежала, отравленная запоем смерти, и ехала на лифте.
Состояние неизвестности уже бывшего, причем, натурально бывшего, но не настоящего, а бывшего вымышленного с последующим вхождением в будущее.
Она проснулась с тяжелой головой и долго не могла понять, где она. Хотела пошевелить рукой, и даже чуть-чуть пошевелила, но сразу же тошнота и зелень в глазах появились; Мила чуть сползла с подушки, и ее вырвало желчью. И сразу как будто полегчало: жар спал, и голова стала холодной. И даже зрение вернулось: Мила увидела лепнину потолка маленькой комнаты, край шкафа, люстру. Потом она опять провалилась и проснулась только ночью, чтобы сходить в туалет. Она попыталась встать, но тело не слушалось и вдруг начало трястись так, как будто в камнедробилке оно помещалось. Зубы стучали о зубы и изредка прикусывали язык и внутреннюю кожу щек. Тем не менее, Мила встала на ноги. Слабый свет падал из окна от уличных фонарей. Мила пошла, держась за стены и мебель в уборную. Голова очень сильно болела, и свистело в ушах, тошнота поднималась к горлу и перехватывала дыхание. Она блевала желчью прямо на пол и на подол рубашки. Наконец, нащупала выключатель в уборную, открыла дверь, свет зажегся. Вот синий унитаз. Мила опустила сиденье, задрала подол рубашки и села; звонкая струя ударила в дно унитаза. Мила почувствовала облегчение. Захотелось и какать; и Мила с удовольствием покакала. Когда она какала, то весь организм сосредоточился на каканье и тошнота прошла, и голова перестала болеть. Приятная испарина выступила на лбу. В голове было пусто, как на белом экране перед кинопоказом.
Мила задремала на унитазе.
И это был первый за многие дни спокойный сон. Потом она упала с унитаза головой вперед, отворив дверь в коридор, и проснулась. Увидела себя лежащей на пороге уборной, хотела о чем-то подумать, но не думалось, и опять вырубилась. Долго ли спала - неизвестно, но когда проснулась, голоса не замедлили явиться, снизу, откуда-то из-под пола, от нижних соседей:
- Смотри, эта КПСС на пенсию вышла, нигде не работает, жрет ханку каждый божий день, и мать согнала в могилу!
Мужской бас поддержал:
- Таких пьяниц я давил бы собственными руками. Кажный день у нее новые хахали! Ну, кажный божий день!
В слове “каждый” голоса произносили вместо “д” звук “н”, “кажный”. Мила дрожала от страха, слушая. Одна половина в Миле говорила:
- Это тебе кажется. Это звуковые галлюцинации!
Другая:
- Нет, старуха, это не галлюцинации - это нижние соседи.
Милу бросило в жар: а что, если действительно о ней так говорили? Ноги не слушались, дрожали, не держали тело. Хорошо, подумала она, что голова работать стала. А то одни видения какие-то были. На кладбищах была. Была? Или представилось?
- Когда же все это кончится?
- Это-то кончится, - сказал Станиславский в красном плаще. - Но вот кончится ли шизофрения?!
- Разве я больна шизофренией? - спросила у него Мила.
Станиславский стоял в проеме кухонной двери и поблескивал очками.
- Пока нет, - сказал Фаллос, - но готова вполне.
Мила отвернулась и сдавила голову ладонями.
Затем достала из холодильника курицу и стала её варить. Когда вскипел бульон, она подряд съела три тарелки... Без хлеба. Обжигаясь. Торопясь. Балдея. Пьянея от бульона.
Раскрасневшись, она быстро пошла опять на диван, легла и заснула крепчайшим сном. Спала она трое суток с редкими перерывами, чтобы сбегать в уборную. Делать ничего не хотелось, хотелось просто лежать и смотреть в потолок, лежать и бездумно дремать. Она лежала и дремала. И улыбалась изредка. А когда о чем-нибудь вспоминала: о Велесе, о Сталине, о Саврасове, то в страхе озиралась и заслонялась ладонями.
Потом, проснувшись и что-то вспомнив, побежала в прихожую к шкафу, открыла створку: топор был на месте. Мила улыбнулась, взяла его и принялась рассматривать, и рассматривала долго, то у окна на кухне, то у окна в маленькой комнате.
Затем она отправилась в ванную мыться. И когда начала мыться, вспомнила, что друга Воланда-Фаллоса положила под подушку, и ей захотелось поглотить сейчас его, но лень было выходить из-под горячего душа и не хотелось гладить себя по вагине, а хотелось просто хотеть, но ничего не предпринимать к осуществлению желания. И в этом было счастье. Хотеть, но не добиваться, не стремиться, не предпринимать усилий к разрешению конфликта, идти по фарватеру, не приближаясь ни к правому, ни к левому берегу.
Она намылила голову, намылила волосы на лобке и между ногами, намылила волосы под мышками, намылила отвислые груди, намылила тощие ягодицы, намылила ноги, намылила руки, намылила лицо; и снова включала душ, крепкий горячий и крепкий холодный, и горячий, и холодный. И мелко вибрировала, и легкая тошнота, как воспоминание о предсмертных судорогах мучительного похмелья, напоминала о том, что исключительно важным психотерапевтическим фактором является свобода. На шизофренический психоз можно смотреть как на освободительный взрыв: Мила срывает путы прежних норм и способов поведения, которые не раз ей досаждали, и перед ней открывается новый мир. В этом открывшемся перед ней мире иногда она чувствует себя властелином, однако чаще оказывается побежденной и захваченной этим же ей самой сотворенным миром. Нельзя больную силой тащить назад, в клетку нормальной жизни. Скорее следует постараться показать Миле, что в обычной жизни также есть вещи, которые могут привлечь и заинтересовать ее, что эта жизнь не такая уж серая и безнадежная, как она ей представляется, и что теперь, после прохождения через психоз, она входит в эту жизнь с более богатым внутренним опытом; это может позволить ей жить иначе, имея более глубокий взгляд на себя и на окружающий мир. И крепкий холодный душ, и крепкий горячий душ, и побольше мыла, потому что Мила любила мыло, оно ей было мило. Мила любила мыло, мыло любила Мила и мылась каждый день с мылом, только несколько недель или месяцев после смерти матери и похорон ее на Ваганьковском кладбище не мылась Мила мылом, потому что сил и времени не было, чтобы мыться Миле с мылом, хотя, надо много раз повторять, чтобы остальные запомнили, что Мила очень любила мыло. Она намылилась еще вся и мылом, и жидким мылом и твердым мылом, и советским мылом и немецким мылом, и горьким мылом и сладким мылом, и ароматным мылом и хозяйственным мылом; все это смыла с себя вместе с потом, вместе с грязью, вместе с кожей, вместе с лимфой, вместе с кровью, вместе с печенью, вместе с кишками, вместе, итак, еще раз все вместе с мылом помоем Милу!





“Наша улица”, № 4-2000, № 5-2000, № 6-2000,
а также в книге “Родина”,
Москва, издательство “Книжный сад”, 2004.
 

Юрий Кувалдин и Вадим Ковда (2008)

ВАДИМ КОВДА "ВОЗРАСТ"

На снимке: Юрий Кувалдин и Вадим Ковда (2008)

Вадим Ковда

Возраст


С каждым годом труднее с людьми говорить.
Даже друга понять, даже сердце открыть.
Даже песню запеть, даже в праздник сплясать,
даже несколько слов о любви написать…
Только в ясные дали лесов и полей
с каждым годом гляжу всё смелей.


Вадим умер 2 октября прошлого, 2020, года в Ганновере в возрасте 84 лет. Вадим Ковда сын советского почвоведа, члена-корреспондента АН СССР (1953) Виктора Ковды (1904-1991). Вадим Викторович Ковда родился 10 сентября 1936 года. Окончил мехмат МГУ в 1958 году, заочное отделение кинооператорского факультета ВГИКа (1968) и Высшие литературные курсы (1975). В 1958-1961 годах работал в Институте прикладной математики АН СССР, с 1969-го - на студии научно-популярных фильмов кинооператором.
Член Союза писателей СССР с 1972 года. Как поэта его впервые открыли и опубликовали в середине 1960-х Борис Слуцкий и Давид Самойлов. Автор книг стихов "Будни" (1971), "Полустанок" (1976), "Сентябрь" (1981), "Птица-Счастье" (1982), "Житель" (1984), "Трепет" (1987), "Невольник жизни" (1989), "Смута" (1992), "Грозовда" (2004, совместно с М. Грозовским), "Стихи" (2006), "Стихи" (2012). Стихи печатались в журналах "Новый мир", "Юность", "Знамя", "Москва", «Дети Ра», а также в литературных альманахах, газетах, сборниках.

ХУДОЖНИК НИКОЛАЙ НЕДБАЙЛО (1940-2015)



На снимке: Николай Недбайло у своей картины "Пиры Валтасара". Фото Юрия Кувалдина.

Николай Михалович Недбайло родился за год до Великой Отечественной войны в Царицыно-Дачном, под Москвой, в семье известных художников Михаила Недбайло и Нины Кашиной, входивших в известную в 30-е годы минувшего столетия «Группу 13-ти». Дед, прадед и прапрадед его по материнской линии были живописцами. Отцовская линия вела в Запорожскую Сечь. Отсюда, видать, пошла фамилия, как и многие другие, выросшие из прозвищ, за которыми беглый люд скрывался в Сечи: кто от своих панов, кто от преследования царской власти.
Война окрасила горькими красками детство мальчика: в 1943 году в Белоруссии погиб отец , а мать, сраженная похоронкой, оказалась на многие годы прикованной к постели. Но это не помешало ей зародить в душе сына любовь к рисованию, которая и привела его после окончания школы в художественное училище. “Попав в совершенно иной, новый, загадочный мир искусства, я неистово изводил горы бумаги. Пропадал, забывая о занятиях, на вокзалах, площадях, в зоопарке и рисовал, рисовал вразрез с учебной программой. За что и был отчислен с четвертого курса”, - признается Недбайло в своей биографии. Однако к этому времени молодой художник уже заявил о себе как хороший иллюстратор, чьи работы появлялись во многих московских журналах. Бурное течение жизни продолжилось в СМОГе. В 1989 году по рекомендации Юрия Кувалдина в издательстве «Московский рабочий» вышел роман Фазиля Искандера «Сандро из Чегема» в трёх книгах с иллюстрациями Николая Недбайло.

Писатель Юрий Александрович Кувалдин



Писатель Юрий Александрович Кувалдин родился 19 ноября 1946 года в Москве, на улице 25-го Октября (ныне и прежде - Никольской) в доме № 17 (бывшем "Славянском базаре"). Учился в школе, в которой в прежние времена помещалась Славяно-греко-латинская академия, где учились Ломоносов, Тредиаковский, Кантемир. Работал фрезеровщиком, шофером такси, ассистентом телеоператора, младшим научным сотрудником, корреспондентом газет и журналов. Окончил филологический факультет МГПИ им. В.И.Ленина. В начале 60-х годов Юрий Кувалдин вместе с Александром Чутко занимался в театральной студии при Московском Экспериментальном Театре, основанном Владимиром Высоцким и Геннадием Яловичем. После снятия Хрущева с окончанием оттепели театр прекратил свое существование. Проходил срочную службу в рядах Вооруженных сил СССР в течение трех лет (ВВС). Автор книг: “Улица Мандельштама”, повести (“Московский рабочий”, 1989), “Философия печали”, повести и рассказы (“Новелла”, 1990), “Избушка на елке”, роман и повести (“Советский писатель”, 1993), “Так говорил Заратустра”, роман (“Книжный сад”, 1994.), “Кувалдин-Критик”, выступления в периодике (“Книжный сад”, 2003), "Родина", повести и роман (“Книжный сад”, 2004), "Сирень", рассказы ("Книжный сад", 2009), "Ветер", повести и рассказы ("Книжный сад", 2009), "Жизнь в тексте", эссе ("Книжный сад", 2010), "Дневник: kuvaldinur.livejournal.com" ("Книжный сад", 2010), "Море искусства", рассказы ("Книжный сад", 2011), "Счастье", повести ("Книжный сад", 2011), "День писателя", повести ("Книжный сад", 2011), "Нахтигаль", рассказы, эссе ("Книжный сад", 2012), "1946", рассказы ("Книжный сад", 2016), "Мозг", рассказы ("Книжный сад", 2018), "Шифр", рассказы ("Книжный сад", 2021). . Печатался в журналах “Наша улица”, “Новая Россия”, “Время и мы”, “Стрелец”, “Грани”, “Юность”, “Знамя”, “Литературная учёба”, “Континент”, “Новый мир”, “Дружба народов” и др. Выступал со статьями, очерками, эссе, репортажами, интервью в газетах: "Известия", “День литературы”, “Московский комсомолец”, “Вечерняя Москва”, “Ленинское знамя”, “Социалистическая индустрия”, “Литературная Россия”, “Невское время”, “Слово”, “Российские вести”, “Вечерний клуб”, “Литературная газета”, “Московские новости”, “Гудок”, “Сегодня”, “Книжное обозрение”, “Независимая газета”, “Ex Libris”, “Труд”, “Московская правда” и др. В 1996-97 годах создал Ахматовский культурный центр в квартире Ардовых на Большой Ордынке, дом 17, кв. 13, где провел серию вечеров, посвященных Анне Ахматовой, Николаю Гумилеву, Льву Гумилеву, Осипу Мандельштаму, а также встречи с Алексеем Баталовым, Михаилом Ардовым, Евгением Блажеевским, Татьяной Бек, Никитой Заболоцким, Натальей Горбаневской, Евгением Рейном и др. Основатель и главный редактор журнала современной русской литературы “Наша улица” (1999). Первый в СССР (1988) частный издатель. Основатель и директор Издательства “Книжный сад”. Им издано более 100 книг общим тиражом более 15 млн. экз. Среди них книги Евгения Бачурина, Фазиля Искандера, Евгения Блажеевского, Кирилла Ковальджи, Льва Копелева, Семена Липкина, А. и Б. Стругацких, Юрия Нагибина, Вл. Новикова, Льва Разгона, Ирины Роднянской, Александра Тимофеевского, Л.Лазарева, Льва Аннинского, Ст. Рассадина, Нины Красновой, Юрия Малецкого, Вадима Перельмутера, Маргариты Прошиной и др. Член Союза писателей и Союза журналистов Москвы.

В 2006 году в Издательстве «Книжный сад» вышло Собрание сочинений в 10 томах.

По каналу «Культура» 18 ноября 2011 года в связи с 65-летием, как и 21 ноября 2006 года в связи с 60-летием показан телевизионный фильм «Юрий Кувалдин. Жизнь в тексте» (режиссер Ваграм Кеворков, песня Алексея Воронина "В маленьком раю", посвященная Юрию Кувалдину).

Художник Александр Трифонов "Жанна д’Арк"



Художник Александр Трифонов "Жанна д’Арк". Холст, масло, 100х80. 2019 (в частной коллекции в городе Смитфилд штат Род-Айленд США).

30 мая 1431 года Жанна д’Арк была сожжена заживо на площади Старого Рынка в Руане. На голову Жанны надели бумажную митру с надписью «Еретичка, вероотступница, идолопоклонница» и повели на костёр.
Марина Цветаева написала стихотворение, посвященное суду над Жанной:

Руан (1917)

И я вошла, и я сказала: - Здравствуй!
Пора, король, во Францию, домой!
И я опять веду тебя на царство,
И ты опять обманешь. Карл Седьмой!

Не ждите, принц, скупой и невеселый,
Бескровный принц, не распрямивший плеч,
Чтоб Иоанна разлюбила - голос,
Чтоб Иоанна разлюбила - меч.

И был Руан, в Руане - Старый рынок…
- Все будет вновь: последний взор коня,
И первый треск невинных хворостинок,
И первый всплеск соснового огня.

А за плечом - товарищ мой крылатый
Опять шепнет: - Терпение, сестра! -
Когда сверкнут серебряные латы
Сосновой кровью моего костра.