21 марта 2008 года журнал Юрия Кувалдина «Наша улица» 100-й номер журнала на бумаге

21 марта 2008 года в Литературном музее (Трубниковский пер., 17) состоялся юбилейный вечер

Ежемесячного литературного журнала Юрия Кувалдина «Наша улица»

по случаю выхода в свет 100-го номера журнала на бумаге.


На снимке на фоне большого холста художника Александра Трифонова «Ангел Аполлинера» (слева направо): Татьяна Добрынина, Слава Лён, Сергей Каратов, Владимир Колечицкий, Сергей Филатов, Александр Хорт, Рада Полищук, Виктор Широков, Юрий Кувалдин, Владимир Степанов, Александр Трифонов, Марина Сальтина, Александр Викорук, Филипп Копачевский, Сергей Михайлин-Плавский, Владимир Скребицкий, Нина Краснова, Ваграм Кеворков, Кирилл Ковальджи, Елена Евстигнеева, Эдуард Бобров, Людмила Чутко, Виктор Кузнецов-Казанский, Александр Чутко, Игорь Снегур.

30 ЛЕТ НАЗАД ВЫШЛА МОЯ КНИГА «УЛИЦА МАНДЕЛЬШТАМА»

30 ЛЕТ НАЗАД ВЫШЛА МОЯ КНИГА «УЛИЦА МАНДЕЛЬШТАМА» (1989, издательство «Московский рабочий») ТИРАЖОМ 100 ТЫСЯЧ ЭКЗ. С ПРЕДИСЛОВИЕМ ФАЗИЛЯ ИСКАНДЕРА



Фазиль Искандер


"ДАВАЙТЕ С ВЕКОМ ВЕКОВАТЬ..."


Книга Юрия Кувалдина "Улица Мандельштама" (сборник повестей) - именно книга в самом точном смысле этого слова. При внешне разнообразном материале ее мы все время чувствуем ее внутреннее единство. Единство ее в том, что в мире мыслей автор чувствует себя как дома и хочет, чтобы и мы здесь чувствовали себя так же, однако и не слишком при этом распускали пояса, да и автор сам при должном гостеприимстве достаточно подтянут.
Одним словом, это настоящая интеллектуальная, а точнее сказать, интеллигентная проза. Кувалдин не поддается ни волнам скороспелых и скоропреходящих литературных веяний, ни суете "проходных" рассуждений о "положительном герое". Этим в немалой мере объясняется то доверие, которое при чтении испытываешь к его повестям, ибо в работе каждого настоящего писателя важна не только сама система его нравственных, философских, эстетических ценностей, но и последовательность, упорство, страсть в их отстаивании.
В силу определенных исторических обстоятельств, перечисление каковых слишком далеко завело бы, нашей литературе многие и многие годы не хватало именно такой прозы. Склонность мыслить в эпоху Сталина была подозрительна и опасна, и выработалась с годами некая негласная эстетика, с точки зрения которой попытка автора или его героев рассуждать о смысле жизни, о концах и началах воспринималась как род неприличия и даже мировоззренческая неопрятность.
Мыслит, значит, не все решил; не все решил, значит, не все решено. Но как же может быть не все решено, когда "вождь и учитель" уже все определил?! Получается заколдованный круг. К счастью, наши лучшие писатели никогда не признавали этого круга и никогда не кружились в нем. Но их лучшие произведения до самого последнего времени не печатались, а их личные судьбы были трагичны.
На этот счет в повести "Трансцендентная любовь" Игорь Олегович рассуждает: "... Сталину даже такие, как Бухарин, довольно-таки средние в интеллектуальном отношении люди, казались уже интеллектуалами высшего пошиба. И Сталин стал подбирать таких которые бы ему смотрели в рот. То есть Сталин снижал уровень культуры окружения до самого нижнего предела. Можно сказать, что он на самом верху социального положения стремился оформить свою жизнь так, чтобы горизонт его был не шире и не глубже, чем горизонт человека, находящегося в самой непривлекательной позиции в жизни, имеющего самую неблагоприятную для обзора точку существования культуры. Своим мундиром без знаков различия Сталин как бы себя приравнивал в культурном отношении к самому простому солдату из казармы".
Повесть "Пьеса для погибшей студии" - великолепный эскизный набросок - написана о бездуховном времени и о поисках духовности, о невозможности растительного существования для мыслящего человека. Для каждого из персонажей студия - это единственное место человеческого общения, островок посреди лжи и мрака, хотя нельзя сказать, что они сами - образец чистоты. Вместе они пишут пьесу, которая вбирает их "трудные" жизни.
У Кувалдина нет интереса к людям легкой судьбы. Он любит вглядываться в "сложных" героев, говорит о них правду, в большинстве своем тяжелую и печальную, почерпнутую из самой жизни, где положительное и отрицательное ходят рука об руку. Своими повестями Ю. Кувалдин не только сообщает новое, он, сам творя, узнает нечто новое и неожиданное для себя, и стиль его всегда несет отпечаток этого волнения первооткрывателя.
В силу сказанного эта книга представляется мне в лучшем смысле этого слова актуальной. Она о нашей интеллигенции, увиденной любящим и одновременно беспощадным взглядом. Умышленно аполитичный Велдре из повести "Стань кустом пламенеющих роз" и тишайший как мышь герой "Записок корректора" - по сути, одна и та же форма деформации, падения и предательства. "Поэтические" размышления Велдре, мнимая вольница в окружении бюрократии, кончаются предательством именно тогда, когда это понадобилось бюрократии.
Герой "Записок корректора" - как бы сторонний наблюдатель реальной жизни, словно старается не испачкаться о нее, уходит в свою интеллектуальную норку, но этот комфорт мнимый и подлый, ибо он куплен у той же бюрократии. Корректор читает Ренана и Бердяева, пишет дневник о хамах соседях, вспоминает, как когда-то, после Духовной академии, служил в Синоде, сидел у дверей генерала Раева и однажды собственноручно держал записку от Распутина. Корректор много знает, он умеет достаточно изящно выражать свои мысли: и устно, и на бумаге, но... Мало проку от его мыслей и познаний, он живет для того, чтобы выжить. Пожалуй, это новый образ в нашей литературе, насколько я помню, такого конформиста в ней не было.
Действие повести "Стань кустом пламенеющих роз" происходит в армии, но не армейским проблемам эта повесть посвящена. Хрущевская "оттепель" кончена, скоро введут войска в Чехословакию, книги Солженицына изымаются из библиотек, номенклатура сжимает кольцо, дышать людям мыслящим становится трудно. В повести противостоят друг другу позиция: аполитичная - Яниса Велдре и активная - Александра Аргунова.
После "высоких" рассуждений Велдре, после упоительных речей его о "смысле искусства" Аргунов, зная о том, что дед Велдре был латышским стрелком, возражает: "... ты - о розах на снегу, а твой дед был в самой настоящей политике, да еще пострелял как следует. Может быть, даже и в самого Николая Александровича... Но тем не менее и на тебе солдатская форма: сапоги, гимнастерка, галифе... И тебя закручивает водоворот политики. Но ты это свое нынешнее состояние как бы всерьез не принимаешь, как будто это и вовсе не ты служишь здесь. Так что, дорогой Янис, это тебе только кажется, что ты вне политики. На самом деле ты в ней".
Такие ребята, как Аргунов, не сдавались на милость застоя: они предвосхищали эпоху гласности и по-своему боролись за нее.
Повесть о стихах "Улица Мандельштама" - свободный поток импровизации, вызванный радостью общения со стихами этого замечательного поэта. Тут бездна свежих наблюдений, острых, интересных мыслей. Даже такой оригинальный, большой поэт, как Осип Мандельштам, не существует сам по себе, он в потоке великой русской поэзии, и его трагическое изгойство в страшные тридцатые годы есть прямое следствие верности традициям русской культуры.
Юрий Кувалдин ведет нас по "улицам" века, по которым пролегал тернистый путь поэта. "И если нам не выковать другого, //Давайте с веком вековать", - писал Мандельштам. Кувалдин щедрыми красками рисует атмосферу тех лет, показывает окружение поэта, сопоставляет две поэтические школы в истории русской поэзии: петербургскую и московскую. Как из-под камня тянется зеленый росток, так поэзия Мандельштама пробивает себе дорогу в наши дни.
Книга Юрия Кувалдина написана точным языком, без сомнительных попыток обогатить его местными речениями. Всеми своими повестями автор подводит нас к ясной и беспощадной мысли - вне борьбы со злом нет и не может быть российского интеллигента.


Предисловие к книге Юрия Кувалдина "УЛИЦА МАНДЕЛЬШТАМА", Москва, издательство "Московский рабочий", 1989 год, тираж 100 000 экз.
Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательст во "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз. Том 1, стр. 499

ТОРМОЗ ОЖИДАНИЯ

Ожидание чего-то, например, выхода книги, успеха на литературном вечере, дня рождения, Нового года и так далее, сильно тормозит регулярное творческое действие, поскольку из ожидающих, как правило, писателей не получается, ибо они сразу себя повязывают накрепко с людьми, от которых, якобы, зависит их судьба, но творчество ни от кого не зависит, кроме как от самого себя, поэтому настоящий писатель пишет то, что считает для себя необходимым, никого не ожидая, работает изо дня в день, постоянно повышая мастерство, ориентируясь на высочайшие образцы мировой классики, полностью погруженный в свой созидаемый мир, называемый Книгой, которая встанет на полку вечности рядом с Гоголем и Мандельштамом…

Юрий КУВАЛДИН

"Наша улица" в ЦДЛ ЖУРНАЛ ОСНОВАН ПИСАТЕЛЕМ ЮРИЕМ КУВАЛДИНЫМ В 1999 ГОДУ

"Наша улица" в ЦДЛ
ЖУРНАЛ ОСНОВАН ПИСАТЕЛЕМ ЮРИЕМ КУВАЛДИНЫМ В 1999 ГОДУ
Издательство Юрия Кувалдина "Книжный сад" Москва
Большой вечер "Нашей улицы" в Большом Зале Центрального Дома Литераторов (Большая Никитская ул., 53), 29 апреля 2001 года.

На снимке (слева направо): стоят – Марина Сальтина, Валерий Поздеев, Виктор Крамаренко, Юрий Невский, Ольга Рычкова, Виктор Кузнецов-Казанский, Александр Ильинский, Рада Полищук, Анатолий Шамардин, Валерий Валюс, Нина Шурупова, Евгений Лесин, Нина Краснова, Александр Тимофеевский, Кирилл Рожков; сидят - Людмила Чутко, Александр Чутко, Юрий Кувалдин, Кирилл Ковальджи.

КОМЕДИЯ МАСТЕРА

Конкретика информационности присуща большинству людей, живущих в жизни, которым нужен, как стало среди них модно говорить, только «сухой остаток», потому что им некогда, они торопятся, видимо, поскорее сыграть в ящик, ибо все спешащие всегда опаздывают и ничего из себя не представляют, и умирают вместе со своём временем, и та же самая конкретика, которая воплощается в бедном сюжете, враждебна художнику, ибо он пишет не сюжет, а симфоническое полотно, исполненное переплетением красок и нот, да именно так, потому что писатель синтезирует в себе все виды и роды искусства, буквы у него красочны и музыкальны, к тому же он является философом своей единственной методологии, возвышающей прозу до уровня трагикомедии «Мастер и Маргарита».

Юрий КУВАЛДИН

ДОСТОЕВСКОВЕДЕНИЕ

ДОСТОЕВСКОВЕДЕНИЕ

На снимке: Юрий Кувалдин с внучкой Лизой.

- Где родился Достоевский? - спросил я.
- Дедушка, ну, что ты не помнишь, что ли! Достоевский родился в Москве…
- Спасибо, Лиза, что напомнила…. А-то я всё забываю… А если точнее?
- Дедушка, ну ты опять забыл! На Божедомке он родился…
- А когда? - не отставал я.
- Ох… В 1821 году…
- А точнее?
- 11 ноября… Это по новому стилю…
- А по старому?
- По старому стилю он родился 30 октября!


Юрий КУВАЛДИН

ПОКУРИТЬ НА КУХНЕ У ФОРТОЧКИ

Пошёл покурить на кухню к форточке, и восхищённо увидел первый снег на крышах старой Москвы, у Заставы Ильича, которую мазками импрессиониста гениально показал Марлен Хуциев, музыкально настроенный без сюжета говорить о чувстве постоянного перехода от одного состояния души к другому, которое входит в текст жизни нотами «Времён года» Чайковского, услышавшего постоянное непостоянство в мелодике концов и начал, когда что-то всегда начинается и в это же время другое кончается, быть может, от этого непостоянства зависит фрагментарность, спонтанность сущего, обретающего постоянство в законченном произведении, устремлённом к будущему прочтению.

Юрий КУВАЛДИН

НЕТ В ИНТЕРНЕТЕ - НЕТ В ЖИЗНИ

Прежде чем читать присланный материал неизвестного автора, я открываю поисковик и набираю в строке поиска его имя (с фамилией, разумеется, хотя для меня «имя» и есть брэнд автора-человека), результат поиска, как правило, печален, ибо нет этого автора в интернете, или представлен столь скупо, что судить о нём преждевременно, но я начал искать его потому, что предварительно по диагонали глазами пробежал его текст, в котором меня что-то зацепило, ведь даже при всей посредственности присланного я нахожу что-то хорошее, что нужно развивать, ну и так далее в том же ключе, исходя из этого делаю неутешительное заключение о том, что того человека, которого нет в интернете, нет и в жизни, то есть он и не жил.

Юрий КУВАЛДИН

Маргарита Прошина "Яхонтов из Мансуровского" эссе "наша улица" ежемесячный литературный журнал

Маргарита Прошина

ЯХОНТОВ ИЗ МАНСУРОВСКОГО

эссе

Выйдет Яхонтов из дому, посмотрит налево, посмотрит направо, перейдёт на ту сторону и остановится на углу Гагаринского и Большого Власьевского переулков, где стоит приземистая старинная церковь Святого Власия, замечательная для писателя тем, что в ней 12 апреля 1906 года венчался Максимилиан Волошин с Маргаритой Сабашниковой. В советское время церковь была в запустении, здесь были мастерские и какие-то конторы. Минуло более века. Церковь возрождена. Крепкая, низенькая стоит, как ни в чём не бывало, на том же самом месте. Но голосом Волошина напоминает:

И красный вождь, и белый офицер, -
Фанатики непримиримых вер -
Искали здесь, под кровлею поэта,
Убежища, защиты и совета.
Я ж делал всё, чтоб братьям помешать
Себя губить, друг друга истреблять,
И сам читал в одном столбце с другими
В кровавых списках собственное имя.


- А что говорят мои читатели? - спрашивает у Волошина Яхонтов, и сам же отвечает: - Они формулируют главные идеи и извлекают целебные экстракты из моих сочинений - лучше, чем я сам бы смог сформулировать и извлечь. Со стороны виднее! Пишут мне письма или приходят и говорят: «Я хочу купить вашу книгу о дураках. Я всю жизнь хотел быть хорошим. И вот что из этого получилось: я несчастен, беден, оболган. Ведь ваша книга об этом?
Андрей Яхонтов родился в самом центре Москвы, где и теперь живёт, в арбатских переулочках, Еропкинском и Мансуровском, они бок о бок, очень близко идут от Пречистенки к Остоженке. Дом, в котором прошло его детство, цел. В Мансуровском жил Мастер. Сейчас Яхонтов понимает, насколько ему близок Булгаков, ну, уже просто, как человек. Раньше, конечно, не задумывался, да и не знал, что он там жил. Этот домик у Андрея Яхонтова описан в повести “Дождик в крапинку”. Там его детство в этих арбатских переулочках.
На протяжении всей жизни я наблюдаю нездоровую, даже патологическую страсть к покойникам. Живых вокруг нас так много, одно метро в час пик чего стоит, так что мы их просто как бы не замечаем, а в случае успехов кого-то из них не задумываемся о том, что живём скучно, однообразно, по инерции, но стоит кому-то из окружающих умереть, как мы начинаем приписывать дополнительное значение любым пустякам из жизни покойников. Поэтому я зааплодировала, когда прочитала в повести Андрея Яхонтова «День открытых зверей» такие на этот счёт размышления: «Когда у скончавшегося уже не спросить: что он конкретно имел в виду? Когда никакими ухищрениями и способами не заставить его подтвердить или опровергнуть наши догадки и предположения. Ибо теперь все содеянное и произнесенное им - в безраздельном владении и пользовании живых, и только от них зависит, как распорядиться наследством, какой подтекст вложить в тот или иной жест, ту или иную реплику, звучание которой ведь тоже претерпевает с течением времени в сознании живущих некоторые, иногда весьма значительные изменения...»
А вот ещё из «Дня открытых зверей»: «Я сидел с краю, слушал выступавших, выпивал, закусывал, смотрел на разложенные по тарелкам ломтики сыра, колбасы, хлеба, скользил взглядом’ по лицам (особенно меня притягивала курносая лупоглазая рожа заместителя умершего), и вот какие мысли толклись в голове: в определенных ситуациях мы склонны вспоминать и истолковывать ничего не значащие слова, оброненные без повода и между делом фразы - как глубокую мудрость или провидческое предсказание, хотя изрекшие эти фразы люди ничего подобного не имели в виду. Особенно часто такое дополнительное значение приписывается пустякам из жизни покойников - тех, кто недавно нас покинул. Когда у скончавшегося уже не спросить: что он конкретно имел в виду? Когда никакими ухищрениями и способами не заставить его подтвердить или опровергнуть наши догадки и предположения. Ибо теперь все содеянное и произнесенное им - в безраздельном владении и пользовании живых, и только от них зависит, как распорядиться наследством, какой подтекст вложить в тот или иной жест, ту или иную реплику, звучание которой ведь тоже претерпевает с течением времени в сознании живущих некоторые, иногда весьма значительные изменения...»
Проза Андрея Яхонтова многогранна, остроумна, своеобразна, и всё время призывает к глубоким размышлениям, тревожит ум и сердце, вызывает добрую и не только улыбку, успокаивает и возбуждает, но почти всегда неизменно приводит к эмоциональной разрядке. Это существенное свойство, по которому распознается художественная проза: чуткость к трагическим событиям в жизни, необходимость присутствия иронии и самоиронии, как лекарство от бесчисленных препятствий, которые неизбежно встречаются в жизни каждого человека.
Так его «Теория глупости, или Учебник Жизни для Дураков», на читателей, не обладающих чувством юмора, может произвести неоднозначное впечатление, а то и вызвать некоторую растерянность, ведь учебник этот погружает читателя в гротескный мир лжи и обмана, демонстрирует ему приемы вранья, окунает в царство низменных инстинктов, где друзья предают друзей, подчиненные подсиживают начальников, а жены и мужья находятся в постоянном поиске более привлекательных и выгодных партнеров…
Яхонтов даёт ответы практически на все вопросы, волнующие современников: «Как украсть и не попасться», «Как убить и замести следы», «Как стать миллионером», «Как бросить друга в беде», «Как увести чужую жену или чужого мужа»… нет ни одной сферы жизни, которой бы ни коснулся автор в своем «Учебнике…», пародирующем психологов, которые заполонили полки книжных магазинов пособиями о том, как научится жить.
«Учебник Жизни для Дураков» для вдумчивых читателей послужит практическим руководством к действию, выступит в роли путеводителя по нашей непростой и все более усложняющейся действительности.
Не могу не привести несколько строк Яхонтова: «Следует усвоить, что только дурак может вообразить: после победы революции настают благоденствие и всеобщее равенство, возрождается справедливость. Нет, мгновенно вступают в силу приводные ремни старых знакомств и рычаги нового протекционизма и радения своим - в противовес чужакам. Кристаллизуется свежая элита и отторгает отбросы (возможно, бывшие сливки общества) на второй план».
Или
«Если ты сам ничто и никто, но волей случая вознесся управлять кое-что значащими и представляющими собой ценность личностями, нужно превратить их в ничтожеств. Как этого добиться? Есть варианты. Кого-то придется уничтожить. Остальные, сообразительные, поймут, что от них требуется. Для иного уровня посредственностей понадобятся соответствующие посредственные руководители. Понижение интеллекта и уровня бытия позволит свести деловой потенциал к нулевой эффективности, эту деятельность нельзя ни на минуту прерывать, иначе некоторые воспрянут. Допустить такое непозволительно.
Очевидно, что всегда находятся горячие головы, люди нетерпеливые, жадные на скорые перемены. Но беда в том, что истинно глубокие изменения в нашей жизни, сопровождаемые изменениями в психике и нравах, происходят медленно.
Подлинная популярность книги и массовый народный ее успех проверяется в нескольких поколениях, если непреходящие ценности сегодня потеснены, значит - пришла большая беда. Впрочем, не только жизни, но и в литературе.
Свободным, все-таки, может быть лишь творец, писатель.
Моя профессия - собирать вокруг себя единомышленников-читателей.
Автор, как и каждый из нас, столько насмотрелся на самодовольных коллег, что предпочитает исповедовать другую крайность. У него нет зависимости от непосредственной реакции, ему не надо спешить на аплодисменты, и глупо продавать за них свое первородство.
Стиль «Учебника Жизни для Дураков» Яхонтова, порой, достигает такой болтливой концентрации, что, кажется, что раскрепощенность доведена до предела, но он, предел, все же есть - это диалог с читателем, иногда буквальный, иногда игровой, каламбурный.
Мы, кому сама обделенность в области материальных благ должна, по крайней мере, не застилать глаза пеленой довольства, отчего мы не извлечем из своей общей беды хоть частную пользу: ясное, безыллюзорное видение на голом, не загроможденном пространстве?
Людям прежде всего надо тренировать себя на терпимость, взаимоуважение, на добро».
«Закон неторопливости верен как для конкретных случаев, так и для скорости проживания всей жизни в целом. ЧТО БЫ ТЫ НИ ДЕЛАЛ, КАК БЫ НИ БАРАХТАЛСЯ, ЖЕЛАЯ ВЫПЛЫТЬ И ОПЕРЕДИТЬ ДРУГИХ, В СУММАРНОМ ИТОГЕ ПРОЙДЕШЬ ЗА РАВНОЕ КОЛИЧЕСТВО ЛЕТ ТОТ ЖЕ ПУТЬ, ЧТО И ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ. С ТОБОЙ СЛУЧИТСЯ ТО ЖЕ САМОЕ, ЧТО И С ДРУГИМИ, только, может быть, в иной последовательности. Каждому в жизни положен один и тот же равный набор радостей и падений, проигрышей и удач, все различие в том, какая последовательность и какое чередование этих даров и ударов судьбы выпадет лично вам.
То ли сначала - радости, потом - огорчения, то ли сперва печали, потом - успех, то ли все вперемешку.
«В конце жизни, всё подытожив, подбив бабки, вы убедитесь: спешить было некуда и незачем».
Без чистых и высоких нот Андрея Яхонтова для меня немыслима современная русская проза. Я с неизменным интересом и волнением перечитываю его произведения, открывая в них все новые глубины, и особенно мне дороги строки, которые он посвятил мне в газете «Московский комсомолец» (от 27 июля 2019):
«Женщины Маргариты Прошиной
В процессе чтения книг Маргариты Прошиной «Фортунэта», «Мечта», «Голубка» невольно начинаешь обращать внимание на количественное преобладание женщин в Москве. Окидываешь взглядом вагон метро и поражаешься: правая сторона сидящих - сплошь женщины, а напротив, кроме пожилого дедушки в соломенной шляпе, тоже женщины.
В рассказах Прошиной откровенно превалирует женская тема. Случайно ли? Или это дань наставшему матриархату? Поначалу такая однозначность смущает, можно ведь подрасширить горизонты. Но по мере погружения в ткань прозы догоняешься: оригинальность писателя не только в словесном своеобразии, но и в выборе позиции. Мужчины задвинуты в угол - на второй, на третий план - намеренно. Их время прошло.
Женщины жизнеспособнее, целомудреннее, но не в узком понятии, а в значении целостности. Целостность противостоит распаду, вне целостности жизнь невозможна. Нераздельная целостность - это мудрость: мир и гармония души, ума, сердца. Любовь - двигатель жизни и ее цель.
Гармония жизни и литературы уравновешивает мужское и женское начало, единение которых делает любовь нераздельной».
Каждый писатель вносит в живописный узор мировой литературы свой неповторимый оттенок».
Яхонтов долго искал определение "интеллигентности" - читал книги по этому предмету, прислушивался к дискуссиям, но все рассуждения на этот счет казались ему неточными. Наконец, его осенило: интеллигентность - это умение поставить себя на место другого. Ощутить, что этот другой чувствует или должен почувствовать, проникнуться его строем мыслей. Интеллигентность - это дар войти в положение и обстоятельства жизни ближнего.
То есть - хотя бы на время перестать быть собой.
Попутный вопрос. Вам это нужно?
Да, интеллигент прежде всего думает о других. И уж потом, в последнюю очередь, о себе. Так он устроен. И ничего с собой поделать не может. Поэтому его все шпыняют, гоняют, притесняют, его состраданием и доверчивостью пользуются…
Да, было время, когда Андрей Яхонтов публиковал Жванецкого и Арканова, Александра Иванова и Колечицкого, и многих других юмористов и сатириков, когда возглавлял «Клуб 12 стульев» «Литературной газеты». Ныне он всё больше пишет произведения серьёзные. Вот как он видит предназначение писателя: «Писатель, художник, творец - сама истина. Если он не истина, тогда незачем и противопоказано браться за перо, кисть, резец. Недалекие литературные критики твердят: в «Мертвых душах» нет положительного героя, а умный литературный критик возражает: такой герой есть, это автор романа». Так и для меня Андрей Яхонтов положительный герой нашего времени.
Андрей Яхонтов - писатель весёлый, современный, привлекающий свежестью, новизной и - глубоко пропитанный русской культурой, его произведения насыщены чувствами доброты, страданием и состраданием.


"Наша улица” №241 (12) декабрь 2019

В ПРОМЕЖУТКАХ

Промежутки даются только для того, чтобы сменить один вид деятельности на другой, как, скажем, после удачно написанной фразы прочесть абзац из «Мёртвых душ», после чего перечитать в очередной раз новый замечательный рассказ Маргариты Прошиной, который сам собой потянет руку от компьютера к бумажной книжной полке, чтобы снять том «Библиографического словаря» Александра Меня, и в этих попеременных промежутках сама жуткая бестолковость жизни наполняется каким-то высшим содержанием, когда после пяти километров прогулки по кругу ты опять пишешь фразу, после чего читаешь свой сон, чтобы утром всё в точности повторить, и так из года в год, всю жизнь с одними и теми же авторами, с одним и тем же стилем, выражающим тебя, и только тебя.

Юрий КУВАЛДИН