June 19th, 2021

Татьяна Озерова НЕПРИКАЯННЫЙ рассказ


Татьяна Озерова

НЕПРИКАЯННЫЙ

рассказ

Татьяна Васильевна Озерова родилась 31 декабря 1946 года в Воронеже. С 1965 года проживает во Владимире. Окончила исторический факультет Владимирского государственного педагогического института, кандидат педагогических наук, «Почетный работник высшего профессионального образования Российской федерации». Автор книг: «Рисунки» (2000), «Дорога к дому» (2004), «Одноклассники», «Простые люди», (2016). Публикуется в  литературно-художественных и краеведческих альманах, газетах  Владимира. В "Нашей улице" публикуется с №207. (2) февраль 2017.

«Не было в ковчеге ничего, кроме двух скрижалей», вспомнил Иван речение из Библии, а в доме у него было и совсем пусто.
Нижняя часть большого окна, вместо занавески была закрыта газетой «Правда», кнопками приколотой к деревянным рамам. Железная кровать, застланная ватным одеялом и старым, льняным покрывалом стояла напротив печки, стол и единственный стул, да еще на стене над кроватью висела черная тарелка - радио, из которого все время неслись какие-то бодрые песни. В юности, когда он « связался» с комсомолом, отец грозился посадить его на хлеб и воду или вовсе выгнать из дома, но не отец, а судьба готовила ему эту долю.
В родной деревне все его друзья были всецело захвачены идеей - построения нового мира, спешили стереть старый до основания и из каждого человека вылепить необыкновенную творческую личность. Иван уехал в город, понимая, что для осуществления задуманного надо учиться и поступил в профтехшколу. Там деревенского, честного и чистого мальчишку приняли в комсомол, и он несколько лет избирался членом пленума укома, горел на культурно- просветительной работе, участвовал в выступлениях «синеблузников», был влюблен в руководительницу агитбригады Мотю Баранову, которая по тем временам была не больше, не меньше как начальником уездного отдела ОГПУ!
Мотьку любили все за веселый и легкий нрав, талант поднять людей на любое порученное партией дело. Она могла быть серьезной, вдумчивой и рассудительной, принимать важные решения и в то же время пройтись в клубе с озорной, задорной частушкой, сочиненной по случаю какого-то местного события.
Матрена была первой Ванькиной любовью, рядом с ней он не мог ровно дышать, сердце начинало учащенно колотиться, а руки нервно дрожали и он старался спрятать их в карманы. Столько незабываемых вечеров они провели вместе, шагая лесными километрами дорог от деревни к деревне с бригадой «Синей блузы», рассказывая крестьянам о новой коллективной жизни. Обычно они выступали в Народных домах, на их постановки собиралось много молодежи, как говорится - яблоку было негде упасть, люди стояли в проходах, висли снаружи на окнах, только чтобы увидеть и услышать их концерт.
Иногда их выступление затягивалось и приходилось оставаться на ночлег в деревне. Местные (смотря по погоде) пускали их в свои избы или отправляли на сеновал, строго предупреждая о куреве, чтобы не было пожара. Сердобольные тетки приносили тощим городским комсомольцам молока в кринках и хлеба домашней выпечки, а Мотьку, как главную артистку и певунью угощали яблоками.
Бывало, что парни и девушки спускались к реке, разжигали костерок, который так притягивает и объединяет людей для тихого и доверительного разговора. У ребят же получалось наоборот, вместе с костром разжигались жаркие споры о прекрасной будущей жизни, а потом все смолкали, как и во все времена на земле они любовались звездным небом, силуэтами пасущихся в ночном лошадей, слушали музыку реки и крики ночных птиц.
Наступало время, когда Иван накидывал на плечи Моте свой пиджак и они, как и другие парочки расходились неподалеку от костра побыть наедине. Это было самым прекрасным воспоминанием в его жизни, теплая летняя ночь, река и любимая Мотя, такая недосягаемая днем и такая близкая ночью…
И все было бы хорошо, но Мотя пошла на повышение, и в кипучей борьбе по охране общественного порядка и государственной безопасности навсегда потерялась для Ивана. Он долго хранил красивую фотографию Матрены с собственноручной памятной надписью: «Ванечке от Моти в честь прошедшего и в залог будущего. Ясно?!»
Он же в неустанных мыслях о ней, постоянно что-то хотел ей доказать, с отличием окончил военное училище, был ударником по боевой и политической подготовке, много читал, полюбил оперу и театр, знал русскую поэзию, в свободное время пропадал в читальном зале городской библиотеки. Там он и познакомился со своей будущей женой, она была полной противоположностью Моти Барановой - тихая, скромная девушка, которая застенчиво опускала ресницы, когда он смотрел на нее.
В один из летних вечеров Иван дождался закрытия библиотеки и попросил разрешения проводить Катю до дома. За разговорами о любимых книгах, они не заметили, как прошли центральную улицу, которая заканчивалась частными домами, укрывшимися в густых сиреневых и вишневых зарослях. Он читал ей стихи Маяковского: «Грядущие люди, кто вы?! Вот я - весь боль и ушиб. Завещаю вам сад фруктовый Моей великой души», а она ему в ответ «Совет» Лермонтова : «Если, друг, тебе сгрустнется, Ты не дуйся, не сердись: Все с годами пронесется -Улыбнись и разгрустись. Дев измены молодые, И неверный путь честей, И мгновенья скуки злые Стоят ли тоски твоей?»
Так, читая друг другу любимые строчки стихов, они дошли до ее дома, договорились о новой встрече, так и завертелось их знакомство, через месяц он сделал ей предложение, она согласилась, в тридцать втором году родился сын, в тридцать седьмом - дочь. В семье, как говорится, царил мир и согласие, детишки росли умными и здоровыми. Он преподавал историю партии в одном из военных училищ Смоленска, был секретарем парторганизации и не представлял себя без партии. Все у него было: и уважение, и почет, искренняя убежденность в правоте общего дела и все разом кончилось.
В тридцать седьмом году, когда стали пропадать близкие друзья, он тоже ждал ареста, знал о пытках над заключенными, не спал по ночам, держал наган под подушкой и решил для себя, что не дастся им в руки, а лучше покончит с собой. Боялся он не за себя, а за семью, если арестуют Катю, что станет с Володей и Леночкой? Какие детские дома их ждут, на какие страдания безумной властью обречены его дети? Арест его обошел, а душа сломалась.
Полвека отпущенной ему жизни пролетело как миг, но вместило столько событий мирового масштаба: революция, гражданская война, голод, возрождение и снова война долгая, кровавая, страшная.
Войну он пережил тяжело, его семья должна была эвакуироваться из города, но не успела и погибла в сорок первом году под бомбежкой. Когда ему сообщили об этом, он долго не мог в это поверить, стал ко всему равнодушен, замкнулся, перестал хорониться от пуль, словно ища смерти, были ранения, были награды, но говорить на эту тему он ни с кем не любил.
После войны Иван возвратился в свой город, все еще надеясь на чудо, все еще не веря присланным документам о смерти жены и детей, но увидев вместо дома руины, на другой же день купил билет и уехал к себе на родину. Матери и отца уже давно не было в живых, младший брат Сашка жил в их доме со своей семьей, так что Ивану срочно нужно было искать жилье и работу, как-то устраивать свою жизнь, которая не оправдала его надежд.
Год после войны он проходил в холостяках, одиноких женщин и подросших невест было много, но душа ни на кого не откликалась. Перед глазами постоянно стояли любимые: Катя, Володя, Леночка, он слышал их голоса, помнил радость их появления на свет, уют и тишину любимого дома, домашнюю библиотеку, которую они собрали вместе с женой.
Ольга, соседка по улице, его избранница, чем-то напоминала ему его Катю, светлыми волосами, походкой, застенчивой улыбкой, но на этом все и кончалось. Близкие, родственные отношения в новой семье у него не складывались и не получалось того мира и единения, которое он пережил прежде. Да и он уже был не тот, привык к выпивке и постоянно искал в ней утешение. Из-за этого дома с женой были размолвки, одна Полинка, родившаяся у них дочь, соединяла их и удерживала от разрыва отношений.
Последнее их примирение еще вселяло в них надежду на хорошую жизнь: Иван наконец-то устроился на работу сторожем в леспромхозе и уехал за город, на лесопилку. Там у него была небольшая избушка и несколько крепких строений под склады с древесиной, которые он должен был охранять и отпускать материалы по накладным на нужды городских строек. Ольга работала в художественной артели инвалидов, где они чего только не делали: писали лозунги и плакаты к праздникам, которыми украшался их районный городишко, расписывали разделочные доски и куклы-матрешки, изготовляли бумажные восковые цветы для траурных венков.
Жили они тогда в половине дома, у старшей сестры ее матери, маленькая Поля ходила в детский сад. Район этот назывался Рыбной слободой, а его жителей почему-то горожане прозвали фараонами. У каждого рыбака был крепкий дом, «озерный огород», в котором хозяйки выращивали особым способом в лунках из навоза и лывы вкусные и ароматные огурцы. Лыва - это перегнившая трава с водрослями - натуральное удобрение, которое позволяло вырастить ранний и богатый урожай.
Тетка ругала Ольгу, что та не может найти подхода к Ивану:
- Да был бы у меня такой красивый и умный мужик, разве бы я его отпустила, разве бы не нашла общего языка! Мне бы твоего Ваньку, я бы знала, что и как с ним делать! Смотри, дуреха, была одна, одна и останешься!
Прошел месяц, как Иван уехал, и дочка соскучилась по отцу, который мог часами рассказывать ей сказки, громко и в такт декламировать стихи, секретничать с ней по каким-то только им известным пустякам, показывать на небе яркие звезды, дарить ей мир деревьев и птиц, чудо - растений и букашек-таракашек, соскучилась по его рукам, которые подкидывали ее вверх или нежно укачивали . Матери до нее всегда было недосуг, она занималась хозяйством: огород, стирка, готовка, уборка, как у всякой женщины, да она и не сумела бы так не торопясь, интересно и подробно обо всем ей рассказывать и показывать.
- Мам, поедем к папе, я соскучилась по нему, - как-то задумчиво и тихо сказала Поля, засыпая и обнимая мать за шею. И этот ее детский шепот пронзил Ольге сердце, и она почувствовал, что тоже скучает по Ивану, что последнюю размолвку с ним она забыла и все ему простила.
В субботу они с дочкой сходили в баню, а в воскресенье теплым, летним утром надели нарядные, штапельные платья, мать красиво повязала на голову шелковую косынку, а Поле дала панамку. Они взяли с собой сумку еды, и поехали на маленьком автобусе за город к отцу. Он обрадовался их приезду, долго крутил на руках свою Полюську, потом Ольга накрыла на стол, попили чаю, поели гостинцев, которые привезли с собой, и всем стало так хорошо и спокойно на душе, как редко было в последнее время. За окном играло солнце, пели птицы, легкий ветерок колыхал занавеску на окне и наполнял комнату запахами разогретой сосновой смолы.
- Иди, погуляй, дочка, около дома, нарви нам букетик, только далеко не уходи, чтобы я тебя из окна все время видела, - сказала Ольга.
Они остались с Иваном вдвоем и сразу потянулись к друг- другу. После месячной разлуки, как-то неловко было раздеваться днем перед мужем, обычно и привычно было заниматься любовью ночью в темноте у себя дома на своей кровати, где все это проходило как-то механически однообразно и совсем не радостно.
- Ну, что ты, Оль, не стесняйся меня, не смущайся, ободрял он ее ласковыми словами и поцелуями. А у нее в ушах жил тоненький голосок дочки, « я соскучилась по нему», так внезапно разбудившей в ней страсть и желание быть с Иваном. И вот эти слова, дошедшие до ее сердца, пробудили в ней такую волну любви и нежности к мужу, что сам Иван не мог узнать прежней сдержанной Ольги. Они бы так и не выпускали из объятий друг друга, если бы в дверь не постучалась Поля со звонким, неотложным требованием, посмотреть на ее цветочки. Они быстро опомнились, привели себя в порядок и широко открыли дверь.
- Какой смешной, трогательный букет, сорванный слабой детской рукой из ромашек и колокольчиков, ожидал их, как подарок короткому семейному счастью. Отец с улыбкой взял свою дочурку на руки и вышел с ней на улицу.
- Пойдем, я тебе маму ежиху покажу, ежата ее уже подросли, но от гнезда далеко еще не уходят, - сказал Иван. Ежиху они не нашли и отец позвал их купаться на речку, с большой песчаной отмелью, которая была неподалеку. Поля по воздуху плыла над рекой в крепких руках отца, а потом опускалась в теплую воду, визжала, била ногами, создавая вокруг тысячу брызг. После купания, все лежали на горячем песке, загорали, смеялись, дразнились, корчили друг другу смешные рожицы, и не было в то время людей, счастливее их.
Он продержался без водки все лето, а осенью опять впал в депрессию, сорвался и запил. Ольга не выдержала, подала на развод и уехала с дочкой к матери в другой город.
Опять он один, тусклая лампочка под потолком без абажура рассеивала не свет, а тоску, на окне стояла пол-литровая пустая банка для заварки чая, лежали очки, книга в старом потрепанном переплете и начатая пачка махорки. Голод не тетка, поэтому надо было встать и что-то придумать, чтобы перекусить. За стеной жил Коля-летчик, комиссованный из армии по ранению, у него можно было одолжить рубль, а если повезет, то и похмелиться. Николай, маленький и шустрый мужик, был по натуре добытчиком и скопидомом. Умел сберечь лишнюю копейку, жил охотой и рыболовством, рубль бывшему политработнику одолжил молча, презрительно скривив губы.
Колька вполне понимал, что «длинный» или «культурник» - уличные прозвища Ивана, умнее и талантливее его во сто крат, но его распирало удовольствие от своего превосходстве над ним по умению приспособиться в этой послевоенной жизни, заработать копейку на продаже лисьих и заячьих шкурок, мяса и рыбы. Иван же, хотя и прошел войну, не мог убить ни птицу, ни зверя, он с удовольствием рыбачил и ходил по грибы, но главная страсть его была в чтении и познании мира.
После войны Колька женился, выбрал крупную, пышнотелую Нюру, медсестру, которая ухаживала за ним в госпитале. Она была с ним тиха, услужлива и ласкова, как с ребенком. Детей у них не было и они по этой причине были свободны. Каждый занимался своим делом: она по вечерам шила на дому, могла исполнить работу любой сложности: от модного платья, пиджака до шитья простой наволочки или ночной рубашки. Он пропадал в лесу и на озере, и на общей кухне из их кастрюли разносились запахи мяса или рыбы.
Иван купил буханку черного хлеба и двести граммов вареной колбасы, поставил чайник на керосинку, заварил в банке грузинского чая, тем и поужинал. Лег на кровать и глубоко задумался, что делать дальше, пенсии он не выслужил по причине увольнения, поэтому надо было срочно искать работу. Тяжелого физического напряжения, он долго не выдерживал, по причине ранений, хотя приходилось и вагоны разгружать , и вкалывать на лесоповале.
Он встал и долго смотрел в окно, по улице серой, безликой вереницей на ближайший базар тянулись люди, озабоченные своим гнетом переживаний и проблем, без улыбки, без радости, что-то в этом, социалистическом рае было не так и обещанного счастья на века почему-то всем не хватало.
Каждодневная ложь своему народу в газетах и по радио, пустые лозунги ранили и убивали веру хуже пули. То о чем мечталось в их комсомольской юности, когда закалялась их «сталь», дух самоотдачи и самопожертвования, во имя светлого будущего, разбивался о тупое, самонадеянное окружение обывателей, карьеристов, как всегда умело захвативших хлебные места и презирающих «задумавшихся» фронтовиков.
А фронтовики уже следили за новыми угрожающими событиями в мире, обсуждали карибский кризис.
Колька приходил к Ивану с четвертинкой водки, захватив для закуски соленый огурец и кусок хлеба, садился на стул и серьезно спрашивал:
- Вань, скажи мне только честно, Кеннеди - дурак или нет?
- Н-е -т, не ду-рак - отвечал Иван, - растягивая слова и улыбаясь наивному вопросу Кольки.
- А чего они тогда нас пугают?! Мы, что не показали им в сорок пятом, где раки зимуют. Они ж с нами заодно были, почему сейчас на нас прут! Все его слова перемежались отборным матом и биением себя в грудь:
- Да мы их… Да они у нас.. и тому подобное.
Иван только посмеивался над пьяной бравадой Кольки-летчика.
Бывало, Колька раздухарится, начнет орать и нападать на собеседника, как клевачий петух. Тогда в дверях тихо появится Аня - его Нюра или Нюся, положит большие мягкие руки ему на плечи, прижмет к себе и сразу его «трепещущие крылья», словно сложатся по швам, головушка склонится на грудь жены, и она, как гипнотизер, уведет его «спящего» со сцены домой, извиняясь перед людьми за мужа.
Колька, проспавшись, списывал свое хулиганское поведение на контузию и говорил, что ему все и везде можно, и что его, героя войны, оправдают, пусть он хоть всех б.. ей перестреляет. Хорошо, что такие вспышки агрессии были у него редкими, да еще жена умела их погасить, а то бы по пьянке натворил бы он дел.
Иван же в отличие от Николая в запое был молчалив и угрюм, тяжело выходил из него, мог несколько дней голодать, но обойтись без бутылки не мог. Он презирал себя за слабость перед спиртным, давал себе слово завязать, но срывался, и опять все повторялось: увольнение с работы, безденежье, нищета и одиночество.
Зимой одному было особенно тяжело. Надо было топить печь, дрова летом он все же купил, но бревна так и остались лежать сложенными во дворе у сарая, осенью их поливал дождь, а зимой засыпал снег. Холод выгонял Ивана из дома, он ломом выкатывал примерзшее и обледенелое бревно, клал его на козлы и ржавой пилой распиливал на чурки, потом колол их на поленья и приносил в дом. В холодной печке ледяные дрова долго не разгорались, он большим ножом нарезал щепу, драл бересту с березовых поленьев, запихивал в печь старые газеты, раздувал огонь, мучился, и, наконец, она разгоралась и ее живительное тепло заполняло комнату, веселило отблесками огня и треском выстреливавших угольков. День и ночь можно было жить, а потом все повторялось, заготовить дрова заранее, сложить их в поленницу у Ивана не получалось, только острая нужда, предел отчаяния и замерзания давали силы, с которой начиналась новая точка отсчета нужного действия и поступка. Почему было так, а не иначе он и сам объяснить это не мог.
Обычной его позой было горизонтальное положение длинного тела на кровати: в одной руке была зажата самокрутка, в другой он держал книгу. Бывали дни, когда он в таком положении проводил все время, даже поесть ему тогда не хотелось, только чтобы были книга, курево и кипяток с хлебом. Гражданской одежды после войны он так и не носил, все запомнили его по шинели, фуражке и сапогам.
Соседская сердобольная девчонка, видя его затворничество, жалела Ивана и иногда о чем-нибудь заговаривала с ним на общей кухне:
- Дядя Ваня, что вы все один сидите, никуда не ходите, сходили бы в кино, там сейчас такой французский фильм идет! - Колдунья называется. Я два раза ходила, артистка там такая красивая - Марина Влади! Я еще раз сегодня с Витькой схожу, он обещал билеты купить.
Эх, Люська, знала бы ты, - отвечал он ей, - я в юности уже читал про эту колдунью у Александра Куприна, которую он называл Олесей.
- Правда, что-ли? - удивленно переспрашивала Люся, а почему тогда этот фильм французы сняли?
- Потому что наша русская классика высоко ценится в мире - с улыбкой отвечал ей Иван. Читала бы больше, тогда бы знала.
Ивану нелегко было пребывать в своем одиночестве, он все еще ему сопротивлялся, делал над собой усилие, прибирал дом, стирал, ходил в баню, шел устраиваться на работу, держался в трезвости изо всех сил до получки и опять скатывался вниз. Что-то главное и важное навсегда ушло из него и ничто его уже не держало в этом мире.
И вокруг себя он часто видел таких же обездоленных войной мужиков и женщин. Они были похожи на изуродованные грубой обрезкой деревья, стоящие по сторонам проезжих дорог. Крепкие корни удерживали их на земле, а обрубленные ветви-руки и тела были искорежены страданиями, и ни кому из них не удалось выпрямиться во весь рост, назначенный природой, кто-то еще, стремясь оклематься, пускал вверх тонкие прутья, но разве это была настоящая жизнь?
- Неприкаянный этот Ванька, - говорили про него соседки,- не может он себя прежнего найти, и даже одинокие бабы, как бы не было им тяжело, не связывали с ним свою судьбу.

Владимир

"Наша улица” №259 (6) июнь 2021

НАУКА

При слове «наука» народ смиренно опускает глаза долу, страшно от одного этого слова делается тем, кто ничему не научился, а ведь «наука» есть простейшее умение овладеть каким-либо делом, а утверждать, что наука непостижима, глупо, кому надо, тот постигает, то есть учится, изо дня в день тренируется, и в конце концов научается, вот и будет научное состояние в избранном деле, ведь страшит незнакомое, а знакомое радует и располагает к творчеству, разобраться отныне в этом может каждый ребёнок, желающий стать кем-то, прямо с пелёнок, вот, к примеру, хочешь стать выдающимся писателем, читай «Преступление и наказание» и переписывай для начала сложные конструкции Достоевского, а уж лет с шести пиши смело своё, всю жизнь, не выходя на улицу, каждый день пиши, до гробового входа, а потом тебе поставят памятник за забором, как Мандельштаму на Ивановской горке.

Юрий КУВАЛДИН

ВСЯ НАША ЖИЗНЬ ЕСТЬ КОСТЮМИРОВАННЫЙ ЗООПАРК Александр Трифонов "Кентавр Хирон, обучающий Ахилла"



ВСЯ НАША ЖИЗНЬ ЕСТЬ КОСТЮМИРОВАННЫЙ ЗООПАРК

Александр Трифонов "Кентавр Хирон, обучающий Ахилла". Холст, масло, 120 х 80 см. 2020
Alexander Trifonov Achilles and the Centaur Chiron. Oil on canvas 120 x 80 cm. 2020

У меня даже кот поддаётся дрессировке, правда, медленно, за год что-нибудь усваивает, вроде того, чтобы завтракать на одном и том же месте на диванчике на кухне, а уж собака у меня была и вовсе умница, её воспитанности следовало бы многим учиться… люди же, как подумать, дрессировке плохо поддаются, и часто ведут себя хуже диких животных, вот я и вывела формулу: вся наша жизнь есть костюмированный зоопарк, каждый из нас, прежде всего, должен сам себя приучать уважительному отношению к людям, усмирять в себе животное, которое так и норовит вырваться наружу, но большинство прямоходящих настолько погружены в себя. любимых, что считают сам факт своего рождения принадлежностью к категории людей, которая с млекопитающими не имеет ничего общего, а того, что ведут себя хуже, чем дрессированные животные, не признают, не сомневаясь в том, что это даёт им право называть себя людьми.

Маргарита ПРОШИНА