February 17th, 2019

Маргарита Прошина "Новый век" рассказ "наша улица" ежемесячный литературный журнал


Маргарита Прошина

НОВЫЙ ВЕК

рассказ

В юности она придумывала всевозможные истории, которые происходят в жизни людей за тем или иным окном. Ульяна любила прогуливаться по бульвару, с волнением наблюдая как в окнах домов, то тут, то там, зажигается свет. Вот роза алая, вот яркий василёк…
Особенное волнение у неё вызывали окна занавешенные, ведь за каждым окном живут люди со своими судьбами, переживаниями, горестями и радостями, но в том, как выглядят занавески, она чувствовала настроение.
Одни окна светятся удивительно мягким, ласкающим светом, другие - романтичные с цветами на подоконнике, а бывают окна, от которых веет холодом. Вот за такими странными окнами происходят события, леденящие кровь. Имеет значение силуэт окна - привычный типовой или необычный, например, эркер, фонарь, а то и мезонин!
Ульяна придумывала истории в соответствие с чувствами, которые вызывало то или иное окно - печальные, смешные, романтичные, но всегда давала шанс своим выдуманным героям осуществить заветные мечты. Было время, когда игра эта так увлекла её, что она подумывала о том, чтобы записывать свои выдуманные истории, но тут произошло событие, которое совершенно заслонило мир её фантазий и заставило мгновенно повзрослеть.
Да, это случилось накануне не просто Нового года! Весь мир, внимая с волнением бесчисленным, самым невероятным предсказаниям, ожидал наступления не просто нового века, а третьего тысячелетия!
Ульяна училась в десятом классе школы с изучением двух иностранных языков, увлекалась математикой, строила самые смелые планы на прекрасное будущее, которое другим просто быть не может в их маленькой счастливой семье. Она всю осень искала оригинальные подарки родителям, и была поглощена мыслями о том, как сделать встречу нового тысячелетия незабываемой, чем поразить своих самых лучших в мире родителей.
Отец Ульяны, профессор Черепанов, свободно владел многими европейскими языками, он занимался переводами филологической и художественной литературы, защитил докторскую диссертацию по сравнительному языкознанию, писал книги об особенностях художественного перевода, читал лекции по приглашению крупных университетов мира. На вопрос Ульяны о том, сколькими же языками он владеет, отец с улыбкой отвечал, что он этого даже сам не знает, а постоянно изучает языки, что процесс это бесконечный, а заниматься подсчётами просто глупо, следует систематически работать ежедневно, пользоваться своими знаниями, приумножать их на протяжении всей жизни. Помимо европейских языков отец занимался переводами с японского языка.
В большом кабинете отца царили, в основном, словари и книги на языке оригинала, часть библиотеки на русском языке была в комнате Ульяны. Огромный письменный стол, под которым маленькая Уля нередко засыпала под бесконечные разговоры об искусстве перевода, ответственности переводчика перед автором о допустимости использования идиоматических выражений, был до школьных лет её колыбелью.
Голоса увлечённых взрослых убаюкивали её, и она спала на полу до тех пор, пока, в редкие моменты тишины, кто-нибудь из взрослых не обращал внимания на её сладкое сопение, тогда отец бережно уносил её в кровать.
Ульяна воспринимала изучение языков под чутким руководством отца, как увлекательную игру и с удовольствием играла в слова, то подбирая синонимы к заданному отцом слову, то эпитеты.
Мать её молодая, обаятельная красавица, поразила воображение седовласого профессора своей жаждой жизни, серебристым смехом. Черепанов мог слушать её ангельский голосок бесконечно, как музыку своего любимого композитора Рахманинова.
Ради обладания прелестной юной феей, прибывшей в Москву в гости к дядюшке из провинции после окончания музыкального училища, он был готов изменить свою налаженную десятилетиями привычную жизнь.
Женился.
На какое-то время закружился в вихре музыкальных вечеров, премьер и фуршетов с прелестной юной феей.
Через год родилась Ульяна.
Юная мать с легкостью переложила заботы о ребёнке на няню и счастливого отца, а сама продолжала свой полёт по музыкально-театральной Москве, но каждый раз, возвращаясь домой, обязательно заходила в детскую, чтобы поцеловать «свою ненаглядную девочку».
После рождения дочери Черепанов вернулся к своему прежнему распорядку жизни, ежедневно уделяя время маленькой Ульяне, не мешая жене кружиться в вихре «светской» жизни.
Ульяна считала абсолютно естественным, что благоухающая, воздушная мама как ласковый ветер появляется всегда неожиданно, с нежностью подхватывает её на руки, целует, приносит ей красивые платья, игрушки, сладости, сказочным голоском напевает о своей любви к «дочечке и папулечке», исчезая вновь.
До встречи долгожданного 2000-го, от которого Ульяна ожидала необыкновенного чуда, хотя знала, что новый век и новое тысячелетие начинается с 2001 года, а не с 2000, но сама цифра - 2000 - вдохновляла, изумляла и воспринималась как по-настоящему Новый век, дома не было слышно никаких скандалов, казалось, что все любят друг друга.
Вечером 30 декабря мать сообщила отцу и Ульяне, которую она считала уже взрослой и самостоятельной девочкой, что полюбила необыкновенного человека и уезжает с ним на гастроли, что это не значит, что она их разлюбила, тем более предала, просто в разлуке с любимым человеком ей нечем дышать, без него она умрёт. Ульяна толком ничего не поняла, она подумала, что мать уезжает на какое-то время. Отец же пытался поговорить с женой наедине, но она, рыдая, упорхнула с двумя чемоданами.
Ульяна восприняла это как очередное мамино чудачество, которое с ней случалось время от времени. Отец же молча закрылся в кабинете. До вечера в квартире царила напряжённая тишина. Ульяна несколько раз стучала в дверь кабинета, но отец односложно отвечал: «Занят». Телефон как обычно был выключен.
Находиться дома в гнетущей тишине она не могла и поспешила на бульвар к Рахманинову. Для неё памятник Сергею Рахманинову, скрытый от глаз прохожих в глубине бульвара зарослями кустарника, был местом укрытия в моменты отчаяния и горестей. Она спешила к нему, обливаясь спасительными слезами, и сбивчиво рассказывала любимому композитору всё, что происходит с ней, а он касался клавиш невидимого рояля и играл только для Ульяны, и она, слушала его спокойную, погружённую в себя музыку, смотрела на его тонкие, длинные пальцы и успокаивалась, забывая обо всём на свете.
Новое тысячелетие, несмотря на то что оно замыкает 2000-м годом старое, Ульяна с отцом встретили вдвоём, отключив все средства связи. А под утро гуляли по своим любимым переулкам, в которых наступила вожделенная тишина.
Отец рассуждал о том, что тематика переводов становится все сложнее, а при работе над переводом художественных произведений ответственность и уровень требований настоящего переводчика к себе постоянно возрастают, поэтому он испытывает порой запредельные перегрузки, и Ульяна должна быть к этому готова.
Ульяна в эту необыкновенную ночь встречи двух тысячелетий решилась признаться отцу, что хочет стать программистом, чем несказанно его удивила, но он воспринял её решение спокойно.
О матери же они не обмолвились ни словом.
Две недели от матери не было никаких вестей. Ульяна несколько раз пыталась ей дозвониться, но телефон был отключен. Наконец мать прислала телеграмму, что она - счастлива и любит свою ненаглядную девочку, но очень занята напряжёнными гастролями любимого человека.
Осознав, что мать в этот раз уехала навсегда, Ульяна решила, что никогда не предаст отца и ни на кого не променяет.
С того дня они всячески заботились друг о друге, стараясь предугадать желания и оберегать от неприятностей.
Ульяна обладала редким качеством, которое не зависит от возраста, оно даётся как награда любящим добрым сердцам. Она учила себя в каждом видеть хорошего человека, неизменно вела себя со всеми доброжелательно и приветливо.
Мать вначале часто звонила Ульяне, но диалога не получалось - Ульяна, в основном молча, слушала восторги матери, односложно отвечала на её вопросы. Мать первое время передавала или присылала ей «прелестные вещички», которые должны были преобразить, по её мнению, жизнь дочери, а потом они с новоиспечённым супругом уехали за океан в поисках новой жизни. Звонки почти прекратились, только четыре раза в год - на Рождество, Новый год и дни рождения Ульяны и отца, мать ограничивалась короткими поздравлениями.
Сколько раз в течение жизни Ульяна слышала в самых невероятных ситуациях слова о том, что время лечит! С годами у неё по этому поводу сложилось иное мнение, что ничто и никто тебя не излечит, если ты сам не научишься справляться с уколами судьбы, обидами и залечивать раны, которые неизбежно случаются в пути каждого из нас. Боль и обида на мать из-за предательства затаились, но не прошли, как Ульяна ни пыталась расстаться с ними.
Она по-прежнему обращала внимание на свет в окнах, рассматривая слово «окно» просто как многозначное слово, придумывая истории героев своих будущих рассказов, ещё не отдавая себе отчёта в том, что будет писать, размышляя о том, что Чехов написал бы об этом не один глубокий и содержательный, рассказ.
Отец был для Ульяны и матерью, и подругой, и учителем. Она восхищалась его эрудицией, блестящей памятью, ведь он мог часами читать стихи любимых поэтов на языке оригинала и в своих переводах, обсуждать с ней свою теорию о единстве языка народов мира, а она слушала его речь, как прекрасную музыку.
Внутри каждого из нас живёт ребёнок, тот, кто не растерял способности радоваться жизни, и видеть удивительное. Даже любящие матери почему-то стремятся к тому, чтобы ребёнок быстрее повзрослел, научился жить «правильно», окончательно убив в себе искренность и непосредственность. Чаще всего так и происходит. Вокруг столько серьезных людей, внушающих, что ты живёшь неправильно, что жизнь на самом деле гораздо сложнее и непредсказуемее, чем видишь ты, чтобы облегчить её, нужно добиваться положения в обществе, которое обеспечит тебе материальные блага и связи. Самое страшное то, что пресловутое большинство нисколько не сомневается в своей правоте, и с ними не нужно спорить, никого не следует ни в чём переубеждать.
Встречи с людьми, которые заботятся о тебе, о твоём настроении, крайне редки! Встретить умного и доброго человека огромное счастье, которое необходимо беречь. Беречь так, как он бережёт твоё состояние духа, понимая, что его отношение к вам, это не ваши достоинства, это - невероятный подарок судьбы!
Прожитые годы вполне можно рассматривать как путь, оглядываясь на который убеждаешься в том, до чего он извилист и прерывист, отмечен множеством перепутий!
Само слово «путь» выражает основательность и достоинство, а «перепутья», как жёсткие прутья, бьющие по лицу, вызывают боль и сожаления.
Куда людей несёт по перепутьям?
Ведь виден же был прямой путь к счастью, но, чтобы это понять, необходимо было преодолеть перепутья, испытать боль, разочарования, предательства, иначе человек не приобрел бы опыта, не воспитал бы в себе терпение, не научился бы отделять зёрна от плевел. Эти перепутья делают человека таким, каков он есть, но жизнь продолжается помимо его воли, и неизвестно ещё какие перепутья ждут впереди, но человек, принимая их как неизбежность, будет искать способы справиться с ними, не причиняя никому неприятностей.
Отец объяснял Ульяне, что не нужно идти прямо на предмет, необходимо искать художественные решения проблем.
Ульяне предстояло понять, что преодоление препятствий и верность избранному пути и есть жизнь.
После окончания механико-математического факультета Московского университета Ульяна не сразу, но нашла себе работу по душе. Её окружали умные и интересные мужчины, но она воспринимала их только как достойных сотрудников, и они видели в ней отличного собеседника и приятного коллегу.
Ульяна верила в любовь и мечтала о ней. Но боль, которую она получила в момент предательства матери по отношению к отцу не проходила, как она ни силилась избавиться от неё, и поэтому дала себе слово, что никогда не предаст отца, не оставит его одного до той поры пока он будет в ней нуждаться. Как сердечко её начинало взволнованно трепетать в момент знакомства с молодым человеком, она сразу же всеми правдами и неправдами отдалялась от него, чтобы сохранить верность отцу, не догадываясь о том, что отец, в свою очередь, тоже несколько лет всячески скрывает свои отношения с женщиной, чтобы не ранить сердце любимой дочери.
Так они и жили, оберегая друг друга.
Внешность Ульяны излучала тёплый свет души, истинную безыскусную красоту, которую замечают только мудрые мужчины. Видел это её отец и очень переживал за судьбу своей тонко чувствующей девочки, пытаясь всячески уберечь её от ударов судьбы. Он по-прежнему любил свою красавицу-жену, которая представлялась ему прекрасной бабочкой, порхающей по жизни, не касаясь земли. Ульяну же он считал романтичной, ранимой, но земной девушкой, которой он желал встретить достойного, любящего человека, одновременно ревнуя её к нему.
Ульяна стала заботливой хозяйкой. Друзья и ученики отца по-прежнему собирались у них дома, она старалась, чтобы все они чувствовали себя желанными гостями и ни в чём не нуждались, сама же с удовольствием безмолвно внимала их беседам.
Один из учеников отца, которого он выделял особенно, как самого талантливого, Судаков, занимался переводами церковных текстов для отдела внешних церковных сношений, с первой встречи привлёк внимание юной Ульяны. Всё в нём нравилось ей - бархатный голос, умение слушать, доброжелательность, коротко стриженная чёрная как смоль бородка, горящий взгляд из-под густых бровей, крупный нос.
Ульяна искренне восхищалась Судаковым, а он повторял, что у неё нет недостатков, а на её возражения отвечал, что не видит их. Их необъяснимым образом тянуло друг к другу, но Судакова смущала значительная разница в возрасте, а Ульяна запрещала себе даже думать о своих чувствах, поскольку решила посвятить себя заботам об отце.
Ах, как ей не хватало матери, женского совета, взгляда!
Она приняла решение, что никто и никогда не узнает её тайну.
Всё же потребность в общении, хотя бы виртуальном, спустя время, привела её в появившиеся новомодные сети интернета, но в отличие от большинства пользователей, скрывающихся под псевдонимами, оставила своё имя.
Конечно, она пробовала писать на всевозможные темы, не затрагивая только область чувств, понимая, что исповедоваться друзьям, пусть и виртуальным, не стоит, но постепенно стала откликаться на интересные посты комментариями и сама писать на волнующие её темы. Вскоре среди друзей у неё появился единомышленник и очень интересный человек под псевдонимом «Полиглот». Постепенно их виртуальный обмен постами и комментариями расширился до электронной почты. «Полиглот» стал для Ульяны самым важным и дорогим человеком после отца. Она была предельно сдержанной в словах, но её письма всё больше выдавали одиночество гордой ранимой юной души. Это продолжалось больше года, «Полиглот» обладал восхитительным чувством юмора, и всегда умел развеять её девичьи печали.
Ульяна настолько дорожила своей дружбой с «Полиглотом», что, когда он осторожно намекнул ей на возможную встречу, например, в Третьяковке на Крымском Валу или в другом удобном для неё месте, она долго не решалась на этот шаг, боясь разочарования.
Сердце Ульяны разрывалось между желаниями увидеть «Полиглота», страхом разочаровать его, боязнью влюбиться, что для неё было равносильно измены отцу.
Она не могла спать, ходила как сомнамбула по квартире.
Её бедная головка разрывалась от желаний и сомнений.
Отец заметил, что с ней происходит нечто небывалое, попытался выяснить причину, но Ульяна объясняла всё перепадами давления. Отец стал каждый вечер перед сном обязательно выводить дочь на прогулку. Как же ей хотелось рассказать ему обо всём, но страх огорчить отца был значительно сильнее желания поддержки и совета.
Перемены в ней заметили и на работе, и постоянные гости отца, но никто не осмелился спросить об этом.
После длительных размышлений и диалогов с собой, Ульяна решилась, встретится с «Полиглотом» у книжного прилавка в Третьяковке на Крымском Валу.
Накануне она не сомкнула глаз. Ведь в 22 года у неё ещё не было ни одного настоящего свидания, только дружеские встречи со сверстниками.
В шесть вечера она вошла в холл и увидела Судакова, который внимательно рассматривал альбом, Ульяна, растеряно кивнув ему, хотела уйти, но он, улыбаясь, стремительно подошёл к ней, взял за руку и сказал, что ждёт именно её.
Недоумение, удивление, замешательство, облегчение - буря эмоций захлестнула Ульяну.
Они ходили по пустынным залам и не могли наговориться. Судаков пытался объяснить ей, почему он даже не допускал мысли о том, что такая серьёзная, умная и неприступная девушка может им заинтересоваться, а Ульяна никак не могла понять, как такое возможно! Она только повторяла постоянно, что не хочет пока, чтобы отец узнал об их встречах. Судаков согласился.
Они стали встречаться сначала два раза в неделю, потом - три. Еженедельные вечера в доме отца не считались, потому что они оба держались при всех как прежде.
Судаков превращал каждую их встречу в восхитительное путешествие влюблённых в страну музыки и поэзии, они показывали друг другу любимые места в Москве, ходили на концерты и в театры, сидели в кафе и никак не могли наговориться. Вскоре Судаков пригласил Ульяну к себе в «холостяцкую берлогу».
Романтические отношения перешли в страстный роман.
Когда это произошло впервые, Ульяна была не то, чтобы разочарована или напугана, она недоумевала, почему в книгах близость описывают так восторженно и поэтично? Может быть, с ней что-то не так и она не способна к наслаждению!?
Но уже на второй встрече она почувствовала восторг от совершенно невероятного удовольствия слияния их тел и поток неведомых прежде чувств.
Сохраняя свои отношения втайне, они встречались у Судакова два-три раза в неделю.
Ульяна невероятно похорошела, глаза её сияли, она постоянно что-то напевала. Отец не мог не заметить этих перемен, он любовался дочкой, но не решался задать ей вопрос о том, кто её избранник. Сомнений в том, что Ульяна влюбилась, у него не было. Он надеялся, что придёт время, и она сама всё ему расскажет.
Ульяна же была уверена в том, что отец ни о чём не догадывается.
Судаков относился к Ульяне с нежностью и заботой, он видел в ней маленькую девочку, которую нужно всячески оберегать. Она же могла слушать его бесконечно. Ей тоже хотелось заботиться о любимом, но при этом мысль о том, что она предаёт отца, не давала ей покоя. Обсуждать это с Судаковым она не решалась, он же её не торопил.
Так в заботах друг о друге их отношения зашли в тупик.
Дома Ульяна думала о том, чем сейчас занимается любимый, думает ли о ней, а у него она испытывала чувство вины перед отцом.
Судаков был настолько внимателен к ней, что, порой, вызывал у слишком самостоятельной Ульяны раздражение. Своими постоянными напоминаниями застегнуться, одеться потеплее, он, всё чаще стал вызывать разочарование.
Между ними то и дело стало проскакивать раздражение. Отношения не развивались. Она была убеждена, что новость о том, что она влюблена, ранит отца, а он не хотел её огорчать, но не понимал, почему им нужно скрывать свои чувства.
Его заботу она всё чаще стала воспринимать, как строгий ошейник у собаки, периодически ей казалось, что она задыхается от его постоянных напоминаний внимательно переходить через дорогу, не спешить…
Судакову же казалось, что она слишком мало дорожит им, даже пренебрегает.
Поговорить, услышать друг друга было бы идеальным выходом из сложившейся ситуации, но они настолько боялись потерять друг друга, что сдерживались из последних сил, что в результате привело к окончательному разрыву.
Желание думать и решать за дорогого человека чаще всего приводит к противоположному результату.
Хочешь сохранить отношения, молчишь, сдерживаешься, считая, что так будет лучше, а в результате в одно мгновение из-за случайного жеста, восклицания, теряешь любимого навсегда.
Принять любимого таким, какой он есть, что может быть проще, но нет обязательно он или она начнет пытаться «помочь ей (ему) стать ещё лучше, сделать как лучше».
Ох, уж это пресловутое «как лучше»!
Сколько влюблённых сердец рассталось из-за этого пресловутого «как лучше»!?
Сколько ошибок и несчастий принесло желаний сделать дорогому человеку «как лучше».
А сколько семей, в которых родители и дети, пытаясь сделать друг другу как лучше из благих побуждений, распались, а некогда близкие люди стали врагами…
«Не контролируйте друг друга, не пытайтесь сделать любимого человека лучше, чем он есть!» - хочется крикнуть мне влюблённым.
Новый век, а нравы те же!

"Наша улица” №231 (2) февраль 2019

ПРАВИЛЬНЫЙ

Только явился на свет и сразу идентифицировался как носитель государственных идей, иначе было нельзя, а то сказали бы, что он один из тех умов, которые в молодости убедили себя в том, что они единственные и неповторимые, поэтому равнодушные ко всем людям, а что до житейских обстоятельств, то в творчестве известных людей не видел ничего, кроме воображения, воображавших из себя бог весть что, а сам он никогда о себе ничего не воображал, праведно служил царю и отечеству, награждён орденами, грамотами и медалями, похоронен с почестями, а что относительно некоторых черточек его поведения, то они покрыты мраком.

Юрий КУВАЛДИН

Художник Александр Трифонов «Иоганнес Брамс» холст. Юрий Кувалдин "Онейросфера" рассказ

Юрий Кувалдин

ОНЕЙРОСФЕРА

рассказ

Художник Александр Трифонов «Иоганнес Брамс». Холст, масло, 110 х 90 см. 2019

Желтоватый свет в безысходном пароксизме угасания мерцал лишь под тупым куполом внутренней поверхности скорлупы. Павлов в отчаянном страхе мумифицирования провел крылом по своему длинному стальному клюву, как бы проверяя его остроту и прочность, затем из последних сил отклонился всем птичьим корпусом назад, сконцентрировался до лазерного луча, как бы проведя мгновенную юстировку своего прибора, и с мощностью отбойного молотка ударил клювом по скорлупе, которая тут же треснула, раскалываясь на мелкие многоугольники, как раскалывается только что извлеченное из кипятка сваренное всмятку яйцо под ударом чайной ложечки, и в образовавшееся отверстие в ужасе выпорхнул на волю сразу став взрослой птицей. Дул холодный пронизывающий до позвонков, которые позванивали колокольчиками, немилосердный ветер над черным утесом, и ветер этот подхватил распластанные крылья Павлова, и он понесся стремительно над зеленоватым штормом океана, в одном месте заметив сражающуюся с девятым валом всепожирающих волн триеру с древними греками на вёслах.
Из океанских волн вздымался «Немецкий реквием» Иоганнеса Брамса с величественными картинами траурного шествия и воскресения из мертвых. Блаженны плачущие, ибо они утешатся в хорале в сочетании с песенными лирическими интонациями. Сеявшие со слезами будут пожинать с радостью, опираясь на традиции эпохи барокко. С плачем несущий семена возвратится с радостию, неся снопы реквиема с удивительной стройностью и уравновешенностью. Ибо всякая плоть - как трава, и всякая слава человеческая - как цвет на траве, засохла трава и цвет ее опал с тяжелыми аккордами оркестра, мрачность которых усиливается фразами хора в унисон.
Павлов всю жизнь сочиняет другую жизнь, снимая научно-популярное кино о жизни птиц. Можно сказать, объехал с камерой весь белый свет. Очень начитан, любит компанию актёров, режиссеров, драматургов, художников, работников, одним словом, кино. Всю жизнь ходит в замшевом пиджаке кофейного цвета и в джинсах. Вежлив, даже деликатен, во всём предупредителен, в споры не вступает. Когда кто-либо из коллег попадает в его дом, то, глядя на огромные книжные стеллажи, восклицает: «И всё прочитал ты, старик?!» Не моргнув глазом, Павлов отвечает: «Всё!». И этот простой ответ нравится всем.
В общем, всё хорошо, кроме того, что жена улетела. Так он считает.
Немного подумав, скандирует Павлов: «Я чайка, я думал, что женщина чайка, но это мужчина летит над водой. О, чайка-мужчина, не лезет на сцену, не рвёт себе глотку: «Я буду звездой!».

Так птица олуша парит над волнами, я думал, что я в этом теле лечу. Но это морская красавица птица, как лебеди-гуси, как утренний сон. Распахнуты острые длинные крылья и правит полётом лопатка хвоста. Все белые перья трепещут от ветра, и чёрные перья свистят на крылах. Клюв острый и грозный, чуть-чуть красноватый, а лапы, как вёсла, прижаты к груди.
Любимое место гнездовий - утесы, в обрывистых скалах душа их поёт.

Значение слова «любовь» забыл для себя, но не только. Павлов забыл его и для жены, словно бы в душу её проникал и видел там нечто противоположное по отношению к себе, но слово это, тем не менее, довольно часто с губ их слетает. И только для того, чтобы взрослые дети слышали. Сыну пятнадцать, а дочери меньше на три.
За свою жизнь Павлов снял десятки птичьих фильмов. То он отправлялся на поиски и снимал грифов - огромных таинственных птиц, с размахом крыльев 2 метра, то ослеплял зрителей красными, синими, зелеными, золотыми  роскошными птицами Новой Гвинеи, а то просто поражал повадками и умом наших ненаглядных ворон.

А фильм о белогрудой, чернокрылой, с длинным клювом олуше, самой крупной морской птице северной Атлантики оказался поистине пророческим. Эти небесные странники проводят большую часть своей жизни в воздухе над океаном, перелетая из одной его части в другую и приземляясь только для размножения. На суше они чувствуют себя не уютно. Длиной один метр от клюва до хвоста и размахом крыльев около двух метров, северная олуша перелетает океан лишь едва взмахивая крыльями. Торпедой уходя в воду на скорости 100 км/час, олуша не даёт никаких шансов выжить нежащейся у поверхности в солнечных лучах рыбе.
Океан страшил и радовал, как известие о неизвестном. В голове Павлова звучал странный разговор, как будто он слышал из самой чёрной глубины гулким эхом расходящиеся по всей неизмеримой толще воды голоса о Страшном суде. Там и трубящие ангелы, и полыхающая звезда, падающая в море и превращающаяся в кровь. Соленая вода становится кровью, наполняющей жизнью человека, вышедшего из глубин. И он увидел большую белую птицу, раза в три больше самой большой чайки. Она так величественно парила над гладью вод, что Павлов не мог оторвать глаз от неё, пока не разглядел в птице женщину античной красоты.
И приблизилась к нему стройная олуша, белая грудка, черные крылья, длинный носик, который при взгляде Павлова заметно уменьшился и превратился в женский, и вся птица в мгновение ока предстала перед ним необычайной женщиной. Прочие птицы, завидев столь чудесное превращение, сорвались со своих мест и улетели.
- Какая милая птица! - воскликнул Павлов.
- Милая, - повторила грудным голосом птица.

Онейросфера Павлова чрезвычайно ассоциативна, художественна и изобретательна.
Конечно, при всей огромности для птицы, Павлову в сравнении с ним, высоким и молодым, в то время полным любовных сил, она казалась миниатюрной, с глазами цвета океанской волны, с вишенками сосочков на крепких грудях, которые напоминали бутончики нераспустившихся роз, с белыми ногами балерины, с гибкими руками с тонкими маленькими пальчиками, которые вряд ли могли обхватить возбуждённый божественный мужской член, если не самого Бога, с маленьким ротиком, в котором едва ли могла уместиться набухшая до потрескивания головка того же божественного начала.
Мила явилась как милая избавительница Павлова от долгого воздержания. Он с дрожью поспешно освободил птицу от перьев-платьев, и, не донеся свой внушительный цветок до её лона, изверг семя на вьющийся виноградник, который стал похож на заснеженный сад.

Пальцы Павлова опустились на этот заснеженный виноградник, подобно пальцам пианиста к клавишам фортепиано, и стали массировать в млечном семени раскрывшуюся коралловую раковину, доставляя Миле необъяснимое, таинственное наслаждение, доводящее её до экстаза. Наплывами птица превращалась в женщину, затем женщина - в птицу. Туда - сюда. Женщина, птица, женщина, птица, женщина, птица, стон, песня, взлёт, падение, птица, небо, женщина.
И дети у них рождались сначала птицами, с белыми грудками, с черными крыльями, а уж потом превращались в людей.
За время, что прошло после больницы, Мила высохла так, что желтоватая кожа обтягивала каждую ее кость, позволяя в подробности рассмотреть скелет ее тела.
Павлов к тому же запамятовал тот день, превративший комнату жены в нечто вроде гостиничного номера, когда, прежде чем войти, он вежливо стучал в дверь, как будто сама дверь изменилась, стала другой, не его привычной дверью, чего на самом деле не было.
Всё это переиначивалось в самом Павлове. Это-то он понимал, но всё-таки привычные вещи стали выглядеть иначе, и ничего с собой он поделать не мог.
Дети мгновенно подросли, и в какой-то момент Павлову и жене стало ясно, что им необходимо по комнате.

Первые дни любви были чудесны, хотя уже тогда Павлов чувствовал странный характер Милы - к Павлову она была как-то равнодушна. Но вот она снесла сначала яйцо, огромное, из которого вылупился сын, а спустя три года из подобного яйца вылупилась дочь. Однажды Мила сказала, что ей не хватает истинной любви с Павловым, и нашла себе олушу на «Красносельской». Мало ли олуш в Москве! В силу интеллигентности Павлов молчаливо перенёс это событие. Просто стал жить в своей комнате, весь увлеченный новым птичьим замыслом. Да и ассистентка режиссёра вполне его удовлетворяла прямо на съёмочной площадке. С течением времени дети стали поклёвывать друг друга, пока дочка не пробила череп своим острым клювом сыну. Тут пришлось их разводить по разным комнатам, а Павлову водворяться к жене. Как только он это сделал, то заметил резкое ухудшение здоровья жены.
И тут нужно сказать об одной особенности Милы - она питалась исключительно рыбой. Павлов заезжал на рынки чуть ли не через день, чтобы отовариться свежей серебристой килькой, которую очень любила Мила, так любят старухи у подъездов семечки. Ну и плотвой не брезговала. Обожала ставить эмалированный таз с рыбой прямо в центре комнаты и, присев, подкидывала клювом быстро каждую рыбку, серебристо сверкающую в воздухе во время пируэта, и заглытывала с жадностью их одну за другой. Кильку она уминала с такой скоростью, что таз быстро пустел. Она опасалась, что если будет глотать медленно, то дети проворно влетят в комнату и выхватят рыбки прямо у неё из-под носа.
Вот Павлов и перешел в комнату жены, перетащил свою узкую кровать и поставил между шкафом и окном, ногами к окну.
На «Красносельскую» она летала вечерами, чтобы прохожие не очень обращали внимание на огромную белую птицу, несущуюся над улицами и площадями. Город расцвечивался огнями, и олуше Миле из поднебесья казалось, что она партит над мерцающим в заходящем солнце океаном. Пахло водорослями и рыбой. Иногда Милой овладевало желание стремительно, пулей, ринуться вниз, принимая какую-нибудь сверкающую никелем машину за рыбу.
Такая зоркость бывает лишь у бабочек и птиц.
Часть рыбы, главным образом, плотвы, Павлов оставлял для себя, на засушку. Весь балкон был обвешен сохнущей на веревках рыбой, под пиво, которое Павлов очень любил, да и на студию носил пакетами, а там уж, известное дело, налетали стаей операторы и режиссеры, редакторы и администраторы . А что ещё делать на студии в подготовительный период, как не пить пиво под воблу, к вечеру плавно переходя на водку.
Железная птица, вылетевшая из Апокалипсиса, неслась над океаном.
На ночь Павлов наливает себе две больших кружки крепкого чая, сладкого, кладет по четыре чайных ложки сахарного песку в каждую, и ставит их на тумбочку у кровати, рядом со старым большим будильником с никелированным колоколом сверху.
Как только во сне Павлова начинает бить кашель, он отбивает его несколькими большими глотками уже остывшего чая. До утра двух кружек хватает, а иногда и полкружки остаётся.
Неземная птица может в женщину воплотиться только тогда, когда вам снится.
Белая с рассвета птица.
В сущности, это автобиографическое повествование, где Павлов чувствует себя, как птица в полёте.
Сердце колотится птицей, вот-вот выпорхнет из груди.
Будильник звонит по утрам так вызывающе противно, что Павлов не просто просыпается, а вскакивает спящим, и ещё некоторое время стоит и спит, дожидаясь, когда у будильника кончится ход пружины.
Последние звонки будильник выдает со значительными паузами и с глуховатым дребезжаньем. Тут же покоится пепельница, стекло под хрусталь, с ложбинками для окурков по бордюру. Но пепельница чиста, поскольку Павлов теперь здесь не курит.
Для женщин желание иметь волосы красивые и крепкие  чуть ли не самое сильное. Вы только посмотрите на наших женщин! Все они не просто показывают, а демонстрируют свои волосы. Вот я какая! И все, как одна, красятся. Особо им нравится цвет под мокрый асфальт или под чёрный гуталин. Шестнадцатилетняя бомбошка уже нагуталинилась. Личико детское бледненькое с нездоровым румянцем, а волосы ведьмы, под смолёный черный конский хвост. Но чтобы волосы были действительно красивыми и здоровыми, опытные женщины используют морскую соль.
А уж Мила просто вся купалась в ванне с морской солью, да еще с сухими водорослями, которые в горячей воде становились похожими на настоящие. Крылья Милы вспенивали морскую воду, омолаживая её сущность Афродиты, родившейся из морской пены.
Все действия Милы возбуждали в Павлове когнитивную функцию. Здесь как бы у него
возникала ментальная репрезентация её физического тела.
Морская соль и лечит и лелеет, удивительные её антисептические свойства хорошо известны были всем летающим женщинам еще в Элладе.
Ванны с морской солью улучшают кровообращение и ток лимфы, и даже приводят в порядок нервную систему, улучшают обмен веществ, снимают отеки и, практически, уничтожают ненавистный женщинам целлюлит, да и худеть помогают.
Прежде было по-другому. У Павлова была своя комната, где он курил, и стряхивал пепел мимо пепельницы, а то и в стаканы с остатками портвейна, и высыпал остатки мелочи. Мила потом ссыпала серебро и медь в металлическую круглую банку из-под чая, а когда что-то скапливалось, покупали какую-нибудь безделицу в подарок друг другу, и Мала называла это «золотым запасом».
Стремительно на солнечном фоне летели строгие белые птицы.
Да и сейчас Павлов выгребает изо всех карманов металлические рубли, ссыпая со звоном их на низкую широкую тумбочку у кровати, а Мила затем пересыпает их в эту банку. Наступило время каких-то металлических денег.
Всюду сдачу дают металлом, не то что прежде, когда на рубль можно было продержаться целый день, включая курево и кофе.
Месяц назад Павлов закончил фильм о безгранично многообразном птичьем мире наших нехоженых северных лесов, лесостепных дубрав, речных пойм и полей, лугов и болот, побывал на побережьях Финского залива и Ладожского озера, где отснял весенние и осенние миграции птиц, в Пушкинских горах, где познакомился с птицами, населяющими долину реки Сороти и старинные парки Михайловского, Тригорского и Петровского, и в других местах. Павлов показал повадки, гнезда и птенцов более 200 видов птиц. Фильм насыщен оригинальными кадрами, помогающими не только распознавать птиц по их голосам, поведению, но и узнавать их гнезда и только что вылупившихся из кладки птенцов, и понимать биологический смысл наблюдаемых таинственных явлений.

Мила, как она полагает, оглядывает Павлова несколько насмешливым взглядом, и это кажется неуместным, потому что насмешливости в истощавшем лице нет нисколько.
Так птица с жизнью прощается.
Её насмешливость представляется Павлову как снисхождение. Но это неестественное выражение натянуто на кости лица, как прозрачная перчатка на руку хирурга.
- Не беспокойся, любимый, - произносит она своим птичьим голосом. - Пару минут ещё полежу и встану.
Здесь явно были видны
коммуникативные универсалии.
- Ладно. А если хочешь, я что-нибудь приготовлю на ужин, в его голосе сквозит фальшь, но он хочет показаться любезным.
Мила как-то равнодушно говорит:
- Давай.
И немного ещё на неё посмотрев, он неспешно выходит, плавно дверь за собой притворяя. Ничего бы вообще он не стал предлагать, чем вот так говорить ни о чём и не к месту.
Формат жизни равен формату кино: только сел смотреть, как уже - конец фильма.
Золотистая тишина обволакивает тебя ирреальными смыслами со всех сторон. И вздох, и отблеск, и волна к волне, и тишина и возвышенье звука, и угасание, и медленная, почти в остановке, чья-то речь.

Руки Милы конвергентно превращались в крылья с такой скоростью, что Павлов даже не замечал, как растут на них перья. Может быть, этот процесс роста перьев на изящных женских руках умышленно скрывался, дабы не вызывать некоего отвращения к физиологическим метаморфозам, которые не так уж приятны для созерцания. Руки Милы становились мощными белыми крыльями с чёрными окончаниями, а стройные ноги мгновенно превращались в ласты, которым шлепают по мокрому кафелю бассейна купальщики.
Вот она параллельных течений конвергенция, приведшая к большему взаимообмену на основе общей, или по крайней мере сходной,  эволюционной судьбы.
Как в общем хоре голосов все эти звуки отзовутся?
Ангелу не нужны руки. Павлов вдруг понял всю нелепость крыльев, растущих из лопаток, при наличии рук. Два крыла и две руки. Да еще лютня в руках. Как это сделал Леонардо да Винчи в «Ангеле в красном». А в «Семи смертных грехах» трнсцендентного Иеронима Босха ангелы руками выделывают всё, что угодно, при этом крылья всюду статичны, если не сказать мертвы. То же самое у Сальвадора Дали в "Кубистическом ангеле", где наиболее рельефно дана вся чудовищность дисгармонии рук и крыльев.
Это ход эволюции. Рыбы воспарили над водой, передние плавники превратились в крылья, а задние - в лапы. Птицы стали ходить по суше, превратившись в животных с четырьмя лапами. Животное, вставшее на задние конечности, превратилось в человека. Руки человека, ставшие крыльями, превратили его в ангела.
Было совсем темно на платформе, только желтая лампа-дежурка высвечивала круг перед черным жерлом бесконечного тоннеля. Мила встрепенулась, взъерошив перья и похлопав крыльями. Вдруг она съёжилась, услышав грохот приближающегося поезда. Луч прожектора осветил птицу невиданных размеров. Свист тормозов заставил Милу отпрянуть. С резким скрежетом перед ней остановился последний синий вагон. Двери открылись. Только Мила прошлепала в вагон, как единственный заросший с ног до головы бурым мехом пассажир с криком:
- Караул, допился до чертиков! - пулей вылетел наружу.
По вагону разнесся голос: «Следующая станция "Красносельская"».
Поезд тронулся. При этом свету в вагоне поубавилось. Лишь желтенький отблеск одинокого светильника отражался в пластиковых поверхностях столиков, стоявших вдоль стен вагона вместо сидений. Мила этому не удивилась. Но едва только успела взлететь на один из столиков, как тот же голос объявил: «Станция "Красносельска", конечная. Поезд дальше не пойдёт. Просьба выйти из вагонов».
Вместо станции перед Милой предстала станционная столовая Красного села, с пивной стойкой и толпой посетителей перед ней. Павлов решил взять сразу четыре кружки.
Водку наливал непосредственно в пиво.
Когда он вышел к морю, наступал рассвет с нежной розовой полоской.

Пока Павлов в Михайловском плавал на лодке с камерой по Сороти,  Мила сама решила половить рыбу, хотя этой рыбой у нее был забит весь дом. Мила воспарила из окна и устремилась к Москве-реке, но уже за Новоспасским мостом её атаковали чайки и вороны, не признав её своей из-за огромности и клювастости.
Два рыбака удили рыбу за Автозаводским мостом.
Один другому:
- Ты посмотри, что это?
- Где?
- Да вон гусь какой-то летит, а вокруг него стая чаек с воронами!
- Долбят гуся-то клювами.
- Нет. Это не гусь. Размах крыльев больно широк.
- И клюв, как у этого, как его… пеликана.
- У пеликана с зобом клюв, а у этого гуся нос острый, как кинжал.
По мере приближения стаи очертания эксплицитного «гуся» стали проясняться.
- Слушай, да это и не птица… Ты посмотри только! - другой одному, протирая глаза. - Это ж баба летит!
- С ума ты что ли сошел?! - один другому.
- Точно баба, смотри-смотри!
И оба рыбака разглядели летящую в стае чаек и ворон женщину.

Мила как могла отбивалась от полчищ москвичей, но они наседали, и сбили её, окровавленную в Печатниках у монастыря Иконы Иверской. Женщину в изорванном платье и со множеством ранений обнаружил пожилой иерей, который и вызвал скорую помощь.
Воздух вздрагивает, искажая изображение.
Когда Павлов вернулся с кухни, жена впала в неминуемый бихевиоризм, воспарила бестелесной плащаницей, подхваченной стальным северным небом, растаяла язычески, улетела, исчезла. Если рождена летать над океаном и сносить яйца, - так нечего прикидываться женщиной! Проверь свои эволюционные хромосомы!
Эмпатия Павлова была сильнее перевоплощения.
Будьте долготерпеливы до пришествия Господа в использовании трансцендентного, нежного, но плотного аккордового звучания, органично сочетающегося с полифоническими вариациями. Вот, земледелец ждет драгоценного плода от земли и для него терпит долго, пока получит дождь ранний и поздний. Но слово Господа пребывает во веки веков, образуя величественный внешний круг обрамления онейросферы.

И снег в искажённом свете все кружился, медля в воздухе, падал, как будто сыпалась из огромного сита мука на мельнице вечности.
Из мрака ночи в свете звёзд конвергенция  выступала в значении «сгущения», «скопления» изобразительно-выразительных кадров, смонтированных с учётом участвующих в воплощении образов, как и синкретизм элементов (поэтических реалий, вербальных единиц, признаков предметов), их «скрещивание», «гибридизация» одного с другим.
И сам паришь в воздухе, невесомым, как тополиный пух, похожий на снег, и дыхание у тебя становится более глубоким, медленным, как у рыбы, которой не хватает воздуха, ноги болят от усталости, и начинает постукивать в левом виске. Стук этот подобен великолепному фонтану, гоняющему воду мыслей из подземного резервуара через множество узких отверстий в воздух немыслимыми траекториями, создающими иллюзию гармонических форм. И все эти цветы герани, все эти фиалки и бегонии смотрят на “белые звездочки” снежинок и тянутся туда, “за оконный переплет”, “к белым звездочкам в буране”, и не понимают, что там не только другой мир, но и другой климат, другая температура воздуха, при которой они замерзнут, и что им не надо тянуться туда, что им на этот белый мир лучше смотреть из окна.
Чистый на улице воздух.
Павлов в работе подчинен бессознательному, интуиции.
На чёрном утесе лежит огромное белое яйцо.

Иоганнес Брамс Немецкий Реквием

"Наша улица” №173 (4) апрель 2014