January 24th, 2015

ПЕРВОЕ

Детские воспоминания фрагментарны, так мне казалось, что анапест - это цветок. Эти довольно крупные орнаментальные трилистники, исполненные как бы тёмным золотом по зеленоватому фону на стене над моей кроваткой, поднимались на изгибающемся стебле до самого потолка, очень высокого, с лепниной по всему периметру. Теперь я знаю, что эта масляная краска называется «жженая сиена», и особенно она мне представлялась золотистой, когда на нее падало солнце. Фон был положен зеленым хромом. Анапест же оказался стихотворной трехсложной стопой с ударным последним слогом. Вот пример: сохранИ. Ударение на последнее «и». А вот пример моего детского цветка анапеста (шестистопный): «Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда. Так вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима, Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда». Отсюда пошла моя «Улица Мандельштама.

Юрий КУВАЛДИН

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ "ПУСТЬ БЕГУТ НЕУКЛЮЖЕ..."

timofeevskiy-SIMG0028
Александр Тимофеевский
ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ
"Попросили срочно написать слова к песенке. Он сослался на жуткую занятость и попросил связаться со мной, так как знал, что я мастер экспромтов. Разумеется, я оказался под рукой. Композитором на фильме был Владимир Шаинский. Я быстро написал вариант, Шаинский музыку. Худсовет принял. Но с Шаинским вдруг решили, что оба чем-то недовольны, и сделали еще один, последний вариант, который и прозвучал в фильме", - сказал Александр Тимофеевский.
Александр Тимофеевский
Пусть бегут неуклюже
Пешеходы по лужам,
А вода по асфальту рекой.
И неясно прохожим
В этот день непогожий,
Почему я веселый такой.

Я играю на гармошке
У прохожих на виду,
К сожаленью, день рожденья -
Только раз в году.

Прилетит к нам волшебник
В голубом вертолете
И бесплатно покажет кино.
С днем рожденья поздравит
И, наверно, оставит
Нам в подарок пятьсот эскимо.

Я играю на гармошке
У прохожих на виду,
К сожаленью, день рожденья -
Только раз в году.

АЛЕКСАНДР ТИМОФЕЕВСКИЙ: "КАК РОДИЛСЯ, ЕСТЕСТВЕННО, НЕ ПОМНЮ"

timofeevskiy-kuvaldin-SIMG0096
На снимке: Александр Тимофеевский и Юрий Кувалдин.

Юрий Кувалдин: - Знаю я вас, Александр Павлович, давно, выпустил вашу книгу “Песня скорбных душой”, неоднократно печатал в “Нашей улице”, вы бываете на моих вечерах, я - на ваших, выпиваем, закусываем, поем песни, но я так ни разу и не спросил вас о том, почему вы не пошли, допустим, работать слесарем на завод имени Сталина (впоследствии - Лихачева) или не поступили в авиационный институт, а ни с того ни с сего стали писать? С чего это вас вдруг повело в сторону от трудовых будней советского народа?

Александр Тимофеевский: - Когда я был маленьким, то хотел две вещи: быть летчиком и поэтом. Это было совсем в глупые года, когда мне было, по-видимому, лет восемь-десять. Но стихи я сочинял уже вовсю. И очень любил читать свои стихи в какой-нибудь компании. И как ни странно, детские желания исполнились. Когда я работал в Душанбе, то очень много летал. Конечно, к сожалению, не как летчик, а как пассажир. Бывал в командировках в Москве раза два-три в месяц. Даже подсчитывал километраж - налетал больше, чем Гагарин, за какие-то там полгода. Я любил эти полеты. Потому что они были долгие. Из Душанбе по дороге в Москву попадаешь в Ходжент, где продавались ароматные ходжентские лепешки с кунжутом - они хрустели. А потом из жары, из винограда, из солнца самолет прилетает в Актюбинск, и ты идешь по аэродрому, усыпанному снегом. Входишь в ресторанчик, выпиваешь рюмку водки, и дальше продолжаешь свой вояж. И с песней дурацкой: “Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам...” - как-то тоже получилось. Я этого всю жизнь потом стеснялся. А вот быть поэтом - это как бы не мечталось никогда, а оно было для меня само собой... Я родился в Москве, в районе Лефортово, на Госпитальном валу, 13 ноября 1933 года. Как родился, естественно, не помню. Первые впечатления, меня поразившие - в возрасте, наверно, лет трех увидел из окна начало и конец поезда. Это, видимо, было на изгибе железной дороги. Я ехал на Украину, была весна, паводок. И тоже - потрясающее зрелище - три реки. Я жил под Харьковом, в городе Изюме, в маленьком городке, через который, как рассказывала мне бабушка, проходил тракт на Кавказ. Бабушка - Юлия Васильевна Наседкина, учительница, учительствовала сорок лет. Потом, уже взрослым человеком, узнал, что она была знакома с Буниным, была в него влюблена... И вот так она никогда и не вышла замуж. Но для меня было поразительно то, что, когда мне было восемнадцать лет, пошел в Ленинскую библиотеку, взял Марксовское издание Бунина, несколько томов, стал читать, и вдруг почувствовал, что я через “Суходол”, через “Антоновские яблоки”, через этот цикл рассказов возвращаюсь в свое детство, к бабушке, в ту же атмосферу.


Беседовал Юрий КУВАЛДИН

Инна Иохвидович "Писатель и его мечта" рассказ

iohvidovich-inna
Инна Иохвидович

ПИСАТЕЛЬ И ЕГО МЕЧТА

рассказ


О том, кто он по призванию, Алексей узнал поздно, лет под тридцать. А до этого отучившись в техническом ВУЗе, работал инженером на заводе.
И получилось это случайно, бравый и красноречивый, пользовавшийся большим успехом у женщин, как-то раз уламывал он одну девушку, с которой лишь час назад познакомился. Слегка подшофе он чувствовал, как вместе с возраставшим желанием, всё более лёгкой, плавной и выразительной становится его речь. Нет, он не уговаривал её отдаться. Он, словно проводник в горах либо ещё в каком-то опасном месте, подводил её к этому, наводил. Он был готов к тому, что сейчас она сама бросится к нему на шею… и услыхал её прерывистый шёпот:
-Боже, я ещё никогда не слышала подобных слов! Я и в книжках такого не читала, ты, наверное, поэт или писатель?!
Алексей почувствовал, как его, вдруг попустило, как куда-то исчезло желание, на смену ему пришло странное равнодушие, будто бы только что он не хотел эту девушку, как никакую другую в целом мире.
Дома стояла сонная тишина, в своей комнате спали родители. Ему бы тоже нужно было лечь, утром на завод, да почему-то случай с этой девушкой из головы не шёл. Он сам не знал, зачем сел за старый письменный стол и начал что-то писать на откуда-то, взявшихся листках из школьной тетради. Авторучка точно сама, вне его собственной воли скользила по чистому листу, выписывая буквы, выстраивающиеся в слова: снова была эта девушка. Им овладело неистовство, он до боли сжимал её плечи, поцелуем подавлял её стон, рычал, причиняя ей боль, рванулся в неё всей своей мощью, подавляя сопротивление, проник в её узость, занял собой всё в ней, подавив последнее сопротивление, качаясь в ней, плача и крича радостно… оставив частицу себя в ней…
Рассказ был дописан, он встал из-за стола.
Только в ванной, под душем до него дошло, что всё это случилось не наяву, потому и не было у него привычной неприязни к партнёрше, недавно любимой, а нынче ненужной…
Эта, уходившая от него девственница, которую он сделал женщиной, так и осталась, навсегда, любимой. Он сотворил её, она осталась в нём, его творением. Таким был его писательский дебют.
С завода он ушёл, поступив на высшие сценарные курсы.
Так он и стал писать, зарабатывая себе на жизнь. Писательство, в отличие от инженерной профессии стало делом всей его жизни. В первые годы оно не оставляло его никогда. Даже в те минуты, когда он не писал или не обдумывал свои будущие вещи, он смотрел на мир, впитывая его в себя широко распахнутыми глазами. Всё, буквально всё могло стать словом, либо на бумаге, под авторучкой, потом под сменившей её шариковой ручкой, потом под клавишей пишущей машинки, потом уже под клавиатурой компьютера…
Так, в порыве, когда он чувствовал, как выпирает из него, не даёт жить, пульсом бьётся, внутренности переворачивает, прямо, как в любовной горячке желание закричать всему миру. Так чтоб услышали, то, что он больше не может держать в себе, то, что необходимо знать многим… он писал, писал, писал…
Но вот перестало в нём это пульсировать. Он стал пить. Тогда тоже становилось ему хорошо. Состояние, когда он начинал хмелеть, было сродни лёгкости первоначальной влюблённости. И он гнался за этим состоянием, хоть и знал, что придёт утром эта тяжесть, это похмелье.
Для себя он вывел формулу: «Можно либо думать, либо жить». Раз он не мог думать, не думалось о своих сюжетах, то он жил - пил, ездил на шашлыки, на разные пикники, проводил время с женщинами, дважды женился и разводился Писал внутренние рецензии в издательствах и литературных журналах, какие-то короткие рассказцы для разделов «сатиры и юмора» в газетах, в конце концов вёл литературное объединение, в котором проповедовал молодым дарованиям. Интересовался литературной жизнью, завсегдатаем был в Центральном доме литератора и знатоком не только литературного процесса, но и изнанки литературной жизни. Можно сказать экспертом текущей литературной действительности. Порой, особенно спьяну, он не мог бы и сказать, что более реально, жизнь за окном либо страница собственной книги. Иногда ему чудилось, что литература первична, а жизнь уж это её отражение и есть.
Перестройка принесла первый элемент дискомфорта, как бытового, так и душевного. Когда пришлось ему столкнуться с жизнью, обыкновенной жизнью. Женат он тогда был в третий раз, супруга оказалась активной в этой новой, незнакомой доселе, жизненной фазе. Она создала какой-то кооператив, а Алексей оказался в нём, неожиданно для себя, курьером.
- Я же писатель, - возмутился он.
- Ничего не поделаешь, - отвечала жена, - сейчас, как раньше, писательством не прокормишься. Смотри, вон поэт Егор Исаев домашнюю птицу разводит, и правильно!
К тому времени, как Советскому Союзу развалиться, и ЛИТО Алексея закрылось, хоть среди учеников его были известные всей стране писатели.
После СССР кооператив жены, стал обществом с ограниченной ответственностью, но это предприятие прогорело. И стали они, писатель Алексей с женой, челночниками, ввозившими товары то из Китая, то из Турции, куда мотались…
Для Алексея поездки эти были неприятны, но ещё хуже было стоять на вещевом рынке и продавать привезённое. Тут уж он не знал, куда от стыда деваться. Не дай Бог, чтоб какие-то знакомые его не увидали, да не узнали. Да вряд ли бы его кто и узнал, от постоянной выпивки и пребывания на солнце лицо его стало красно-опухшим, коричневатого оттенка. Так начались для него девяностые лихие…
Чувствовал он, что пропадает, даже литература как бы и существовать перестала, осталась где-то, словно бы в ином измерении. Да тут его жене и припомнилось, что бабушка-то у неё, мать матери была еврейкой. Так, что они с мужем имели право на эмиграцию в Федеративную республику Германия! Недолго думая, заполнила она анкеты в консульском отделе посольства, да продав квартиру в Москве и свою и покойных родителей мужа, они уехали.
Жизнь писателя там складывалась нелепо, по прибытию он тяжело заболел и вышел из клиники инвалидом. Через год скоропостижно скончалась его деловитая супруга. И остался Алексей одиноким, не знающим языка той страны, где жил. .
Попробовал снова пить, помогало, но не спасало. Тогда он, как когда-то решил сесть за письменный стол. И… Компьютерной пустой странице, вернее пустоте монитора, поверял он своё одиночество, свои чувства и свою боль. И стал писать он, как прежде, новеллы, повести и даже, романы. Пока писал, то не пил, но в пробелах между написанием одной вещи и переходу к другой, пил ещё больше и страшнее, чем раньше на Родине. Один был он в этом городке на северо-западе Германии, никого кругом не было, никого, кто говорил бы по-русски. Никого с кем бы просто можно было выпить, а не то, что кому-то поведать печаль свою.
Но годы шли, и в Германии появились не только русские магазины и русские театры, но и русские журналы. Вот и стал Алексей публиковаться там. Постепенно с развитием интернета осваивал он и русский его сектор, Рунет.
Стали публиковать Алексея снова и на родине. Да и журналы, литературные, толстяки возглавлялись, либо в редакциях сидели его бывшие знакомые, ученики или друзья. Потихоньку наведываться стал Алексей в Москву, отчаянно жалея, что продал отцовскую квартиру. Теперь он останавливался у тех знакомых, что весной, летом и ранней осенью проживали на даче. Стал выпускать он и книги, одну, вторую… Успеха, прежнего они не имели, но и имя его стало вновь на слуху, да и на глазу, как говорится.
А жизнь, обыкновенная шла на чужбине по-прежнему, одинокая, с раскрытым на очередной странице текста, что писал он, компьютера да с маленькими бутылочками крепких напитков, бренди, доппелькорна или егермайстера… Если раньше Алексей ещё волновался возьмёт ли тот или иной журнал его вещь, то теперь уверенный в этом, он ждал выхода журнала и появление его в Журнальном зале, в этой самой полной электронной библиотеке литературной периодики, с тем, чтобы увидеть свою фамилию среди тех, на чью прозу рекомендуют «обратить внимание». Вот уже и первый десяток его новелл прошёл через Журнальный зал, а его фамилия так и не появилась в числе рекомендованных к чтению. Конечно, он мог бы обратиться к своим бывшим ученикам из ЛИТО с просьбой поместить фамилию, но гордость, уязвлённая к тому же, не позволяла. Часто ему снилась страница Журнального зала с его фамилией. Да всё это были только сны о несбывшейся мечте. Оттого особо обидно становилось. Так и шло у него, то писал, то пил, иногда раз, иногда два раза в год ездил в Москву.
Да вот неожиданно заболел он. Оказалась, что болезнь эта, самая страшная, в нём давно свила гнездо, и уж ничего поделать было нельзя. Попал он в специальное медучреждение, для таких больных, как он, чьи дни были сочтены. Жили эти больные, и он в том числе, без болевых ощущений, кололи их много, только слабели они постепенно. Тут до Алексея доходить стало, что видно эта тяжкая болезнь его от обиды, что грызла его годами, оттого что нет перед его фамилией заветных слов «рекомендуем обратить внимание». «Далось оно мне,- спокойно, под наркотиками, размышлял он, и всё вспоминал слова из второй книги Царств: «Вкушая, вкусих мало мёду, и се аз умираю…»

Захоронили прах своего учителя верные ученики на одном из московских кладбищ. Наконец, писатель, хоть прахом, но вернулся на родную, вернее в родную землю
В ресторанном зале ЦДЛ шли поминки по писателю, бывшему завсегдатаю этого заведения, преданному, как нынче редко кто, литературе, ею жившим. За поминальным столом, были все те люди, которым ничего не стоило воплотить в жизнь мечту покойного, так и не исполнившуюся его мечту.

Штутгарт

Инна Григорьевна Иохвидович родилась в Харькове. Окончила Литературный институт им. Горького. Прозаик, также пишет эссе и критические статьи. Публикуется в русскоязычной журнальной периодике России, Украины, Австрии, Великобритании, Германии, Дании, Израиля, Италии, Финляндии, Чехии, США . Публикации в литературных сборниках , альманахах и в интернете. Отдельные рассказы опубликованы в переводе на украинский и немецкий языки. Автор пятнадцати книг прозы и одной аудиокниги. Лауреат международной литературной премии «Серебряная пуля» издательства «Franc-TireurUSA», лауреат газеты «Литературные известия» 2010 года, лауреат журнала «Дети Ра» за 2010. В "Нашей улице" публикуется с №162 (5) май 2013.
Живёт в Штутгарте (Германия).


“Наша улица” №182 (1) январь 2015

ХУДОЖНИК СОКОЛЬСКИЙ

sokolskiy-emil-SIMG0023
На снимке: Эмиль Сокольский. Фото Юрия Кувалдина

На горе возникла черневшая мёртвыми избами деревушка. В замороженное окно, что у моего сиденья, ничего рассмотреть было невозможно. В разгаре литургии в храме появился широкоплечий парень; он хорошо выпил, разило перегаром, но - надо же в церковь, срочно, во что бы то ни стало в церковь, ведь великий праздник! Пробравшись между смиренно расступившихся поближе к амвону, он застыл; глаза выражали честное понимание значительности происходящего. Однако от ароматов парня разморило, и он стал медленно заваливаться на спину. Его испуганно подхватили стоявшие сзади пожилые женщины и, бережно придерживая за руки, отвели к паперти, где, видимо, и усадили. И был момент, когда священник, выдержав паузу, призвал всех поцеловаться – что и было послушно исполнено (я, правда, малость замешкался, но ближайшая ко мне прихожанка не дала мне долго раздумывать). Еду и вижу: а дорога другая, тряская, леса незнакомые, большие озёра; дважды пересекли речку с одним и тем же названием. Ещё есть кое-какая растительность: карликовые деревья и травка зеленоватая. Берега взяты в волнистую ледяную кайму и река похожа на тёмное зеркало, она демонстративно красуется - нет, не перед людьми: ни одного человека здесь не видать, - а перед небом и перед ольховыми зарослями, заселившими её берега (некоторые деревья опрокинулись над быстрым бесшумным потоком, всматриваясь в реку, словно не желая ничего в ней пропустить). Тем не менее залюбовался и я. Найдя безопасное место, протянул руки к воде, набрал в ладони, умылся.

Избрал у Эмиля Сокольского Юрий КУВАЛДИН