November 20th, 2014

МАРГАРИТА ПРОШИНА РОДИЛАСЬ 20 НОЯБРЯ

20-noyabrya-prosina-2014-text

Мечту Маргариты Прошиной понимаю всем сердцем, когда открываю книгу «Мечта», и сам я мечтаю о легком дыхании вечности, где каждая буква, как воздух, чиста.

С Днём рождения, дорогая Маргарита Васильевна!

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ МАРГАРИТЫ ПРОШИНОЙ

proshina-marg-muzey-izobr-SIMG0011

У Маргариты Прошиной все женщины созданы по образу и подобию. Он есть Слово. Слово пробуждает героинь рассказов. Все они женщины, и все они - в Слове. Исключительно женщины. Мужчины выполняют лишь вспомогательные функции. Женщины - центр мира. Я просмотрел все рассказы Прошиной, и выписал лишь первые фразы. Получилось очень интересно. Своеобразная поэма «Начал». Можно было выписать и концы. Но к чему? Ведь Слово бессмертно, как бессмертны созданные писательницей женщины. Даже не из ребра Адама, а из букв божественного алфавита, где в каждой букве живёт Бог. Вот что получилось, если не отрываясь, как поэму читать возвышенно, или как священник читает Евангелие. Зою разбудили крики петухов («Уроки деревни»). Сколько помнила себя Лебедева, всё самое романтичное, загадочное, пленительное в её жизни приключалось как-то само собой («Её волшебное озеро»). Ледяйкина родилась и жила в старом, покосившемся в сторону грязной речки огромном двухэтажном бараке, со стенами из дранки, на множество узких комнат («Ледяйкина»). В дождь звуки с улицы усиливались, постепенно наполняя комнату, как будто кто-то включил приёмник, и постепенно всё прибавлял и прибавлял звук, назойливо перебиваемый скрипящими и свистящими радиопомехами «Огни Москвы»). Ресницы заиндевели («Одноглазая»). Шум неприятно свистящих турбин «лайнера», которому давно было пора падать вместе с пассажирами с неба, затих почти, но не смолк («Провинциалочка»). Курбская родилась в старинных книгах и до самозабвения, до перевоплощения, до исчезновения любила не просто читать их, а жить в них единственно реальной жизнью («ЕГЭ»). У Манефы Яковлевны было девять дочерей («Поня»). У неё было редкое имя - Видана («Лаврушенский переулок»). Делаю в страхе первую запись («Дневник библиотекарши»). Жукова жила в Карманицком переулке («Особенная»). Москва воистину неисчерпаема («Осчастливили»). Таня работала на Серпуховке («Шуба»). Херсон звучал печально в душе Фортунэты («Фортунэта»). Архитектор Крылова прилетела в Симферополь из Внуково («Бубенчик»). Свадебный белый лимузин с золотыми кольцами на крыше бесшумно проехал по Большому Каменному мосту, повернул налево к дому Пашкова, затем направо на Моховую («Месть»). Прошёл летний дождь, превратив асфальт в зеркало, в котором подсвеченная солнцем отразилась острошпильная башня («Принцесса с Казанского вокзала»). По мере удаления от душной Москвы через открытые окна воздух в машине все больше насыщался свежестью и запахом трав («Секс, деторождение и клубника»). Несметное пиршество роз всех тонов и оттенков превратило квартиру счастливых супругов в цветущий сад («Идентификация положительного»). Яковлева, до замужества Пичугина», накануне суда идёт с безотрадными мыслями, мучительно обдумывая свои бесконечные обиды («Последнее слово»). Лилиана так плотно сомкнула веки от ослепительного света, что увидела себя высоко на колокольне церкви Вознесения Господня на Гороховом поле («Над Гороховым полем»). Я ехала в поезде («Проводница»). В тамбуре пахло укропом («Иванова»). Город в овраге разрезан рекой («Любовный напиток»). Любушка, черны косы обвивают стан, сидит у церкви, где венчался, кажется, когда-то один известный поэт, имя которого она никак не может вспомнить, имя-то у всех на слуху, а вот из памяти вывалилось, в общем, сидит у Никитских  ворот, пытаясь странноватым взглядом отыскать эти ворота, но никаких ворот вокруг себя не находит, и беседует с Корженевской, стриженной под мальчика, выкрашенной в броский, ибо она не такая, как все, зелёный цвет, с множеством цепочек на шее, которыми любит теребить и позванивать («Любушка»). В метро Лиле вспомнился первый роман Достоевского «Бедные люди», в котором он так нежно передаёт чувства двух беззащитных существ, которые пытаются вопреки обстоятельствам выжить, поддерживают друг друга, отказывая себе в самом необходимом («Двое под дождём»). Отец, мать, тётушки, дядюшки, сёстры, братья, и еще какие-то далёкие, едва узнаваемые родственники со скорбными лицами стояли у Фаины Фелициановны в ногах («Скудельный сосуд»). И из Евангелия от Иоанна: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…

Юрий КУВАЛДИН

20 НОЯБРЯ РОДИЛИСЬ

1480 - Фердинанд Магеллан, португальский мореплаватель (совершил первое кругосветное путешествие).

1858 - Сельма Лагерлёф, шведская писательница.

1869 - Зинаида Гиппиус, поэтесса.

1924 - Юрий Давыдов, писатель

1925 - Майя Плисецкая, балерина.

1927 - Михаил Ульянов, актёр.

1928 - Алексей Баталов, актёр.

1950 - Маргарита Прошина, писательница.

СТИЛЬ

Главное, что необходимо в творчестве, - это наработать свой собственный стиль, или, проще, научиться умению объективировать свою душу, то есть открыть путь к самому себе и идти всю жизнь, не сворачивая, по своему пути. Берешь своё стило и ваяешь произведение своим индивидуальным слогом. Стиль обрести очень трудно, потому что дорогу к своему стилю постоянно перекрывают великие стили умов предшественников. Авторитеты непоколебимы, потому что в физическом мире их тела не присутствуют и их не пригласишь на диспут, на котором будешь стараться доказать, что они совсем не великие умы, как это делается между современниками, ведущим бесконечные споры по поводу того или иного явления. Но вместе с исчерпанием собственных жизней, исчезают и их умные споры. Авторитеты же со своим стилем продолжают возбуждать к спору вновь явившихся на свет. Стиль - это жизнь стильного (оригинального, характеризующего твою манеру) текста после исчезновения тела.

Юрий КУВАЛДИН

АНАТОЛИЙ КИМ О ЧТЕНИИ

kim-anatoliy

ГЛАВКНИГА ЧТЕНИЕ, ИЗМЕНИВШЕЕ ЖИЗНЬ
Независимая газета 20 ноября 2014

Анатолий Ким

Об авторе: Анатолий Ким, писатель.

Книг, сыгравших важную роль в моей жизни, несколько. Первой была «Война и мир» Толстого, которую я прочитал в 16 лет. Я был потрясен тем, что в книге живет огромный мир, намного более красивый и значительный, чем тот, в котором я сам жил. Это совпало еще и с тем, что пришла в мою жизнь первая любовь к дивному существу, Милочке Тимофеевой. Роман Льва Толстого научил меня большой любви, благодаря которой человек становится хорошим существом на этом свете. И если я действительно хороший человек и написал хорошие книги, то этим я обязан чуду того мгновения моей жизни, когда совпали открытие для меня великой любви человеческой в толстовской вселенной и моей собственной первой юношеской любви к светлоглазой белокурой девочке...

Другой книгой, повлиявшей роковым образом на мои поиски в искусстве прозы, был роман «Шум и ярость». Именно Фолкнер открыл мне, что можно писать не только фактографию жизни, биографию судеб, картины бушующего бытия дней нашей жизни, но и что-то совсем другое – остановленное время в сознании бедного идиота. И это застывшее время, противоречащее неизбежным переменам огромного тела идиота, является ключом к разгадке тайны времени. Для меня тайна в том, что его, времени, нет – и ключик к этой таинственной двери вручил мне Уильям Фолкнер.

Еще одной книгой, повлиявшей на мою судьбу, давшей мне уверенность, что я могу быть писателем, был «Чевенгур» Андрея Платонова – производство «Самиздат» на папиросной бумаге. Во времена тотального представления в советской литературе, что писатель должен работать от имени советской идеологии и только методом социалистического реализма, самиздатские книги Платонова убедили меня в том, что можно с великим художественным энтузиазмом работать от имени Его Величества Человеческой Личности...