June 12th, 2014

СОВЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА "В ПОЛНЫЙ РОСТ"

Помню, я сел в свою машину, Нагибин смотрел на меня от калитки своей дачи, я поехал, а он все махал мне рукой. На сиденье лежали материалы по "Дневнику" Юрия Нагибина, которые писателю Юрию Кувалдину предстояло прочитать впервые. Дома я навскидку открыл рукопись и попал на такое место:
"Почему-то я ничего не написал о своем скандале с Кривицким из-за Михалкова. Это случилось дней десять назад во время тихой прогулки по территории здравницы - Кривицкий плохо ходит, хотя пьет по-прежнему хорошо. До этого мы уже подумывали о строительстве "моста дружбы" в духе Манилова и Чичикова. Он был на юбилейных торжествах Михалкова и умиленно рассказывал о них. Особенно тронул его тост юбиляра за жену, крепко покоробивший, как мне известно, всех остальных участников банкета. "Вот Наташа, - сказал растроганный чествованием Михалков,- знает, что я ей всю жизнь изменял и изменяю, но она уверена, что я ее никогда не брошу, и между нами мир-дружба". Я сказал, что никакого мира и никакой дружбы между ними нет и в помине, что Наташа жестоко оскорблена его поведением, что у нее происходили омерзительные объяснения с его бывшей гнусной любовницей, и что тост его гадок. Кривицкий аж перекосился от злобы. "В чем вы его обвиняете?" - сказал он дрожащим голосом. "В данном конкретном случае всего лишь в вызывающей безнравственности". - "Вот как! А вы, что ли, лучше его? О вас не такое говорили!" - "Оставим в стороне то, что я значительно раньше развязался с этим. Но когда я блядовал, то не руководил Союзом писателей, не разводил с трибуны тошнотворной морали, не посылал своих девок за государственный счет в Финляндию и Париж и сам не мчался за ними следом через Иран. А он развратник, лицемер, хапуга, "годфазер" (англ. - "крестный отец" - Ю.К.), способный ради своего блага на любую гадость". - "Кому он сделал плохо?" - "Не знаю. Но он слишком много хорошего сделал себе самому и своей семье. Его пример развращает, убивает в окружающих последние остатки нравственного чувства, он страшнее Григория Распутина и куда циничнее. Это о нем. Вам же в наших дальнейших разговорах, если они будут, я самым серьезным образом советую избегать трамвайного ораторского приема: "А ты кто такой?"". Впервые я увидел, что он растерялся, нет, грубее - струсил. Он испугался такого оскорбления, на которое надо ответить жестом, а на это у него просто нет сил. Он не знал лишь одного, что на подобное оскорбление старого человека я не пойду. Мне сразу стало его жалко, я смягчил тон, и он довольно быстро пришел в себя. В словах он стал осмотрительнее, но волевую ярость в защите Михалкова набрал быстро. А я вдруг понял, откуда это идет, и потерял всякий интерес к разговору, который и поначалу-то не больно занимал меня. Он привык быть холуем у сильного хозяина. Вначале карьеры он холуйничал перед Ортенбергом, редактором "Красной звезды", затем долго был рабом Симонова, рабом восторженным, без лести преданным, вяло, но исправно служил Кожевникову, а, выйдя на пенсию, вдруг остался без хозяина. А это ему непривычно и страшно. И он выбрал Михалкова и притулился к нему, дряхлая, почти беззубая дворняга".
Потом я уже оторвать глаз от "Дневника" не мог. Перед писателем Юрием Кувалдиным вставала в "полный" рост советская литература и ее персонажи, хотя и сам Юрий Нагибин был персонажем этой литературы, и преотлично зарабатывал на полуправде, на проходных советских вещах. Но это был художник с двойным дном, что и стало ясно по прочтении "Дневника", хотя и в послеперестроечных произведениях Юрия Нагибина стала набирать силу искренность.

Юрий КУВАЛДИН

ГЕРОЙ БОРИС МИРЗА

Mirza-1-gl

Борис Георгиевич Мирза родился 27 февраля 1971 года в Москве. Окончил режиссерский факультет ВГИКа (мастерская Г. И. Полоки). Снял художественные фильмы: "Мертвое тело" (1996), "Курорт особого назначения" (четыре серии). В перерывах между работой над игровыми картинами сделал несколько документальных фильмов. Как писатель дебютировал в "НАШЕЙ УЛИЦЕ" рассказом "Аристотель" (№ 3-2004).


Борис Мирза

ГЕРОЙ

рассказ


- Выпьем что ль, по традиции? - спросил меня сосед Женька с четвертого этажа.
Что это за традиция выпивать в будний день, когда вечер еще не наступил и вообще предвидится много дел? Я не знал. До этого случая мы с ним не разу не пили. Женька старше меня лет на десять, здоровенный усатый детина лет сорока, на носу его нелепые детские очки в роговой оправе. Мы гуляем во дворе со своими собаками. Еще раз убеждаюсь, что собаки похожи на своих хозяев не только внешне, но и характерами. У меня на поводке длинноносый, чуть трусливый колли по кличке Лорд, рядом с Женькой роется в снегу огромный добродушный дог - Малыш.
Женька требовательно глядит на меня. Я размышляю. В принципе, выпить можно, тем более что я не знаю, как отказаться. Если просто сказать: "Нет", - он, конечно, обидится. А придумать причину я не могу.
- А не рановато, Жень? - спрашиваю.
- Никогда не рано! - отвечает он и тянет меня к подъезду. Дог весело семенит рядом с хозяином, колли плетется сзади на поводке. - Пошли. У меня дома закуска есть, посидим, за жизнь поболтаем.
Этот аргумент решает дело, мы отводим собак и идем в магазин.
- У меня есть тридцатник, - говорю, - на водку хватит.
- Зачем водка? - Женька глядит на меня удивленно, будто я сморозил какую-то необычайную глупость. - Возьмем два портвейна.
Возражений Женька не принимает, и мы берем в магазине две бутылки с черной жидкостью внутри и экзотическим названием на этикетке.
- Портвейна никогда не пил, - говорю я по дороге домой. - Не знаю, как он вообще?
- Такой, знаешь, нормальный. Тем более под закуску. Стакан дал - и хорошее настроение обеспечено. А от водки я дурею. Ну ее, водку эту.
- Ладно, - соглашаюсь я, и мы заходим в подъезд.
В коридоре Женькиного дома темно.
- Тише надо... - громогласно заявляет Женька. И еще громче говорит в сторону закрытой двери в комнату: - У меня жена со смены пришла, хочет отдохнуть. Мы ей мешать не будем!
- Хорошо, - соглашаюсь я шепотом, и мы на цыпочках проходим на кухню.
Садимся за стол у окна. Женька явно хочет, чтобы мне было удобно. Но о чем со мной говорить, не знает. Я тоже молчу. Женька разливает портвейн в граненые стаканы. Наливает до краев. Я думаю о том, что неплохо было бы чего-нибудь пожевать, а то уж больно ядовитый цвет у этой вязкой жидкости. Чревато неприятностями. И будто угадав мои мысли, Женька хлопает себя по лбу.
-Ах, да, а закуска-то.
И достает из шкафчика блюдце, на котором лежит десятка два орехов фундук и сморщенная половинка яблока.
- Не пропадем! - говорит Женька.
Сладковатая жидкость чуть обжигает горло. Мы с удовольствием закуриваем. Сидим, сосредоточившись каждый на себе еще и потому, что говорить по-прежнему не о чем. Кухня постепенно заполняется голубоватым дымом.
- Сразу видно, ты парень хороший, - говорит Женька, наконец, найдя подходящую тему.
- Ну, да... - отвечаю. - Ты тоже.
-Да нет! - Женька, видимо, нашел предмет разговора и теперь чувствует себя уверенней. Или это действует портвейн. - Я про другое. Я про то, что вот нравятся мне такие простые русские ребята как ты.
Я уклончиво киваю, вспоминая свою еврейскую бабушку и вкус рубленой селедки. Сейчас она не помешала бы, в смысле, следка, а то с орехов можно и на лифте домой не доехать. Ну а Женька, видимо, сел на своего "конька". Он разливает по второму стакану и говорит:
- Вот смотрю на тебя... И радуюсь... Сигареты куришь хорошие. - Он кивает на мою пачку "Ротманс". - В театре работаешь. Элита. Кем ты там, статистом?
- Монтировщиком.
- Ну, лиха беда начало! Я-то вон, который год кабель тягаю. Выпьем, за тебя.
Мы выпиваем. Второй стакан теплой волной разливается внутри и раскрашивает убогую Женькину кухню в яркие неправдоподобные цвета.
- И батя твой - мужик. Всегда четвертак даст до зарплаты. И не спросит потом. Но я всегда отдаю! - Женька явно гордится своей состоятельностью.
Опять выпили, опять молчим.
- Слушай! - вдруг мне приходит мысль о том, как соскочить с опасной национальной темы. - Ты расскажи, как тебя чуть не зарезали.
- Тоже мне чуть... Резанули почем зря. Я ж чуть не крякнул. А так... все быстро произошло...
И тут Женька рассказывает историю, которой вполне мог бы гордится любой мужик, да что там, я бы с удовольствием хвастался ею повсюду, если бы такое произошло со мной. Но случилось это с Женькой - моим соседом с четвертого этажа.
А история такая. Начинается вполне в былинном духе.
Пошел однажды летом Женька за водкой. Благо тогда ее еще не запретили продавать в ларьках. То есть идти было недалеко, перебежать через дорогу и все. Ну и видимо, Женька так торопился, что очки нацепить забыл. Не беда. Идет он. У ларьков наблюдается всегдашняя активность местных алкоголиков. Кому-то не хватает денег, кому-то собеседников. Женька пробирается сквозь них, слепо щурясь, пытаясь издалека разглядеть нужный продукт. Алканы расступаются перед ним. Пойди-ка попробуй, встань на пути у такого богатыря.
И вот он стоит у маленького решетчатого окошечка. Просовывает туда аккуратно сложенные рубли. Кто-то невидимый дает ему взамен пузырь. Женька раскручивает бутылку, взяв ее за горлышко. Так по местному преданию, можно выяснить настоящая эта водка или фуфло.
И тут откуда-то со стороны автобусной остановки раздается женский крик.
- Ууубиииваююют! - кричит какая-то баба, и ее голос полностью накрывает шум вечерней улицы. - Гоос-па-ди, уби-вааа-ют!
Улица на секунду замирает и, когда крик обрывается, Женька слышит только шарканье ног, глухие удары кулаков о чье-то тело и еще один резкий и неприятный звук. Так рвется одежда, когда ты неожиданно цепляешься ею за ручку двери.
Женька видит вдалеке только контуры автобусной остановки и другую, совсем смазанную, картинку. Толпа подростков бьет человека лежащего на животе, лицом уткнувшегося в асфальт.
Женька аккуратно ставит бутылку на землю и быстрым шагом идет к месту происшествия.
Видит он действительно плохо, но действует уверенно. Два кулака-кувалды летают из стороны в сторону. Женька даже старается сдерживать их, чтобы не убить. Подростки разлетаются в разные стороны, один из них сшибает головой урну. Они пытаются подняться, кто-то предпринимает попытку напасть на Женьку и, прежде чем снова повалиться на асфальт, успевает больно ударить его в живот.
Именно в этот момент появляется милиция. И первым делом они выкручивают Женьке руки. Но толпа любопытствующих быстро разъясняет им, что "усатый тут ни при чем, совсем наоборот". Менты принимаются вылавливать и затаскивать в автобус избитых хулиганов.
Кто-то из той же толпы, наконец, догадался, перевернуть избитого мужика, которого защитил Женька, лицом вверх. На рубашке у этого парня несколько бурых пятен.
- Зарезаали! - кричит все та же тетка.
А Женька, понимая, что дело пахнет жареным, что его обязательно привлекут в качестве свидетеля, и угробят ему вечер, смешивается с толпой. Он идет на то место, где оставил свою бутылку.
Бутылка, естественно, исчезла. Но Женька не из тех, кто отступает перед трудностями. Он бежит за ларьки и каким-то только ему известным способом вычисляет алканов, стыривших его пузырь. Когда он подходит к ним, бутылка еще цела, хотя и вскрыта. Видя Женьку, мужики сразу протягивают ему водку.
- Вот, сохранить хотели. А то возьмет кто... - говорит один.
- Всего сотку-то и выпили... - вторит ему другой и отдает Женьке бутылку.
- Вот я вам! - говорит Женька и замахивается на мужиков рукой. Те растворяются в пространстве.
Женька идет домой, крепко сжимая в кулаке бутылку. Эпизод с зарезанным парнем, почти вылетел у него из головы. Теперь ему надо составить план: как выпить водки так, чтобы не орала жена. Во дворе он пить не любит.
И только подходя к нашему подъезду, он обнаруживает, что его треники и рубашка мокрые. Женька проводит рукой по животу и, поднеся ладонь близко глазам, рассматривает следы темно- красной жидкости на ней.
Тот гад, что все-таки смог ударить Женьку по животу, бил не кулаком, а ножом.
"Успел так чиркануть, - думает Женька, - как это я не заметил?" Не заметить было трудно. Как сообщили потом врачи, нож проткнул Женьку сантиметра на четыре, в области аппендикса.
Но Женька не из тех людей, кто может легко менять свои планы. Поэтому, придя домой, он тихонько наливает водки все в тот же граненый стакан и разом выпивает. После этого, конечно, появляется жена и начинает на Женьку кричать. Он спокойно выслушивает ее попреки, потом тихо говорит:
- Люська, вызывай скорую.
Вот тут-то жена и обнаруживает кровь жирными кляксами, растекшуюся по желтому линолеуму. Матерясь с испугу, она бежит в коридор к телефону, звонить "ноль три".
Мы сидим на кухне. Перед нами на столе почти допитая вторая бутылка портвейна. Орехи и яблоко съедены. Пепельница пола бычков. Мой "Ротманс" и его "Ява".
- Ты знаешь, Жень, ты - герой! - говорю я, пьяно глядя на то, как течет вода из не закрытого до конца крана.
- Да, ладно. Заштопали и все. Врач сказал - жить буду. Я инвалидность было хотел, да не вышло. А знаешь, кстати, чудак, тот которого пацаны замочить хотели, рядом со мной в реанимации лежал. Тоже очухался потом, благодарить приходил. Бутылку коньяка притащил, зовут его как-то... то ли Фагид, то ли Фарид. Не запомнил.
- Восточный что ль? - спросил я осторожно.
- Угу. Айзер, наверное... Ну, я ж без очков был, не видел, кого выручать бегу...
Женька выпил и сморщился. А я задал вопрос очень важный для меня в тот момент, казалось, самый главный:
- А если б знал ты, что он айзер, не пошел бы спасать?
Женька всерьез задумался. Видно вспоминал что-то.
-Не... все равно ввязался бы. Хрен ли они, пятеро на одного?! - он замолчал, а потом добавил: - Может, у него жена русская... Может, дети есть...
Пора было уходить. Но Женьке явно не хотелось меня отпускать. Вдруг лицо его прояснилось и он, открыв ящик стола, стал рыться в нем, искать что-то.
- Слушай, у меня нож такой есть. Просто офигеть, какой! Ртутный. Сейчас покажу, найду только. Он всегда втыкается, если его кинуть. На заказ делали. Я за него денег заплатил кучу.
Женька, наконец, достал свой ножик. С виду совсем обычный, с деревянной ручкой обмотанной изолентой.
- Вот. Внутри у него ртуть, в ручке. Она там болтается и он во все врезается как в масло. Смотри.
И Женька кинул нож в окно. Я не успел его остановить. Видимо он хотел попасть в деревянную раму, но промахнулся. Крупные осколки разбитого стекла упали на пол. На пороге кухни появилась Люська - Женькина жена. Она устало и укоризненно глядела на меня.
- Это не он Люсь... - сказал ей Женька. - Это я... случайно... завтра вставлю... ты спи мы тихо...
Люська безнадежно покачала головой и ушла спать. А Женька поднял с полу нож и принялся его внимательно разглядывать:
- Надули, - сказал он и выкинул ножик в мусорное ведро.
Утром мы снова встретились, гуляя с собаками.
- Что головка бо-бо? - спросил Женька и подмигнул мне заговорщицки, так будто вчера мы с ним совершили подвиг.


"НАША УЛИЦА", № 9-2004

ТАТЬЯНА БЕК: МОЖНО ОБИДЕТЬ, НО БРОСИТЬ НЕЛЬЗЯ

Татьяна Александровна Бек родилась 21 апреля 1949 в Москве. Дочь писателя Александра Бека. Окончила факультет журналистики МГУ. Автор книг стихотворений: «Скворешники» (М.: Молодая гвардия,1974), «Снегирь» (М.: Советский писатель, 1980), «Замысел» (М.: Советский писатель, 1987), «Смешанный лес» (М.: ИВФ «Антал». 1993), «Облака сквозь деревья» (М.: Глагол. 1997), «Узор из трещин» (М.: ИК «Аналитика». 2002), «Сага с помарками» (2004).
Умерла 7 февраля 2005 года. Похоронена на Головинском кладбище.

На снимке (слева направо): художник Александр Трифонов, поэтесса Татьяна Бек, писатель Юрий Кувалдин (1997).

Татьяна Бек

МОЖНО ОБИДЕТЬ, НО БРОСИТЬ НЕЛЬЗЯ

стихотворения разных лет

***
Менялся нрав, ломался голос.
Не помню лета - помню стужу.
Какой-то стыд, какой-то тормоз
Мешал мне вырваться наружу.

Мой внешний мир с одной читальней,
Троллейбусом и телефоном
Завидовал дороге дальней,
Лесам глухим, морям бездонным!

Не знала я, что суть не в этом,
Что дух, невысказанный, пленный,
И был бескрайним белым светом,
Огромной маленькой вселенной.

БИБЛИОТЕКАРША

В библиотечных подвалах -
запах нечитаных книг.
Лепет старушек бывалых,
сгорбленных, но не усталых.
Чести застенчивый лик.

Глупому мальчику тылом
этот неяркий подвал
кажется. Заводью с илом.
Говором мягким и милым
голос ему отвечал:

- Вы как с разинутым клювом
зимний галчонок сейчас.
Я не смогла стеклодувом
стать, но я книгу найду вам -
может быть, выйдет из вас.

Вот - переплавьте осколок!
Номер поставлю в тетрадь...
День мой прекрасен и долог,
Надо по вторникам с полок
тряпочкой пыль вытирать.

***
В темном детстве, от старших в сторонке,
Я читала, светлея лицом,
Эту сказку о гадком утенке
С торжествующе-лживым концом.

Я считала, что я некрасива...
Только лучше сказать - неточна:
Ведь прекрасна и грубая грива,
Если выразит лет скакуна!

Ненавижу свою оболочку!
Понимаю, что, как не смотри,
Видно черную зимнюю почку,
А не слабую зелень внутри.

***
И шли, и пели, и топили печь,
И кровь пускали, и детей растили,
И засоряли сорняками речь,
И ставили табличку на могиле,

И плакали, и пили, и росли,
И тяжко просыпались спозаранку,
И верили, что лучшее - вдали,
И покупали серую буханку.

И снова шли, и разбивали сад,
И не умели приходить на помощь,
И жили наутек, и невпопад,
И поперек, и насмерть, и наотмашь.

И падали, и знали наперед,
Переполняясь ужасом и светом,
Что если кто устанет и умрет,
То шествие не кончится на этом.

***
Хворая, плача и кренясь,
Дрожали звезды над Арбатом, -
Где я однажды родилась
В глухом году сорок девятом.

Под мертвенный газетный стих
Пробилась травка дорогая,
Родителей немолодых
Неровным норовом пугая.

...И страх, и оторопь, и мор,
И ложь, сидящая на троне,
И жажда жить - наперекор
Неограниченной погоне, -

И тьма, разящая дотла, -
Без права думать о погостах...
Я с первым криком вобрала
Родимого простора воздух!

Меня не гнали топтуны...
Но, время задержавши в порах,
Я откликаюсь с той весны
На каждый плач, на каждый шорох.

***
Ласка моя изнывает по розгам,
Вольная воля по ужасу пут...
Спор между голосом и отголоском,
Как поножовщина, вечен и крут.

Но коли гордость меня побудила
Милого кинуть и стыть на ветру, -
Это ж не патина, а паутина:
Детским движеньем ее уберу!

Как бы глаза ни темнели от гнева,
Очень жалею и очень люблю
Все, что меня хоть однажды согрело:
- Родина! Не оттолкни во хмелю.

Тянутся к свету твои каторжане,
И среди них - со звездою в горсти -
Я: не способная скрыть обожанье,
Ярость утишить, и дом подмести,

И хоть словцо написать без нажима,
И не погибнуть, удар нанеся...
- Милый! Согревшее - неотторжимо.
Можно обидеть, но бросить нельзя.

***
Снова, снова снится папа,
Вот уже который день...
Вечное пальто из драпа,
Длинное, эпохи РАППа.
Я кричу: "Берет надень!"

Но глядят уже из Леты
Сверлышки любимых глаз.
Нос картошкой. Сигареты.
"Изменяются портреты", -
Повторяю в черный час.

На морозе папа-холмик...
Я скажу чужим словам:
- Был он ерник, и затворник,
И невесть чего поборник,
Но судить его - не вам!

ПРИЧИТАНИЕ

В небесах ни облака,
Не слыхать ни оклика.
От молчанья вражьего
Умираю заживо.

Жалобнее птичьего,
Боль моя, покличь его,
Злого, ненавистного, -
Чтобы мучил сызнова.

***
Я любила неровню - дышала неровно
К человеку, чей немолодой макинтош
И дыряв, и замызган, но светится, словно
Жизнь, которая - дар, как ее ни корежь.

Я любила неровню. Я знала о риске.
Но влекла, как медведицу - мед, кабала.
Я писала во вне по четыре записки
И к почтовому ящику ощупью шла.

Эти письма бежали гурьбой, догоняли
Адресата, врывались в его перекур -
И ответ возвращался по диагонали:
- Испарись, нежеланная! Чур меня, чур.

Испарялась. Но в виде дождя или града
Выпадала обратно с небесных высот.
...И зачинщик ненастья, свистя виновато,
Не любил, но казалось - полюбит вот-вот.