February 20th, 2014

ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ

Вполне возможно, меня привлекает в этот момент замедленное действие. Я сижу на скамейке на Петровском бульваре и смотрю на прохожих. Вот идёт пожилой человек в кирпичного цвета дубленке с белым мехом подбоя. Я говорю про себя ему: остановись и закури. Он оглядывается, останавливается, достает из кармана сначала перчатки, затем пачку сигарет. Это будет «винстон». И действительно, он закуривает «винстон», который я терпеть не могу из-за сигарного табака. В своё время Москву наводнили кубинскими сигаретами, от которых тошнило. Ладно, говорю я сам, себе, можешь идти, на ту сторону, в Колобовские переулки. И курящий уходит с бульвара в 3-й Колобовский переулок. А вот показалась черноволосая девушка, раскрытая. Я догадываюсь, что её зовут «Марина». Когда она минует скамейку, на которой я сижу, вдогонку окликаю: «Марина!». Она недоуменно оглядывается. «Откуда вы знаете меня?!». Знаю, говорю я сам себе, потому что все вы - мои персонажи.

Юрий КУВАЛДИН

Маргарита Прошина "Секс, деторождение и клубника"

proshina-margarita-pereulok-SIMG0028
Маргарита Васильевна Прошина родилась 20 ноября 1950 года в Таллинне. Окончила институт культуры. Заслуженный работник культуры РФ. Автор книг прозы "Задумчивая грусть" и "Мечта" (издательство "Книжный сад", 2013). В "Нашей улице" публикуется с №149 (4) апрель 2012.

Маргарита Прошина

СЕКС, ДЕТОРОЖДЕНИЕ И КЛУБНИКА

рассказ

По мере удаления от душной Москвы через открытые окна воздух в машине все больше насыщался свежестью и запахом трав. У Лидии Ивановны, в сарафане с белыми оборочками, невыносимо защекотало в носу, и она громко чихнула, едва успев достать носовой платок и прикрыться.
Начиналось лето 1988 года. 62-летняя Лидия Ивановна, она появилась на свет в 1926 году, шестой год уже была на пенсии. Вся её вполне благополучная жизнь неспешно прошла на заводе сельхозмашин, там она познакомилась со своим мужем, инженером. От завода им дали квартиру и участок, на который они сейчас ехали, и который стал любимым местом её отдыха и всевозможных огородных увлечений.
Стоит на карачках с тяпкой у грядки клубники, окучивает, радуется созреванию ягод.
- Я тебе на рынке куплю! - говорит муж.
- Нет уж, там она водянистая, а у меня один сахар, сироп! И ягодка к ягодке!
Лидия Ивановна поднесла к носу платок.
- Вот каждый раз, как только выезжаем за город, сразу начинаю чихать, - сказала она и тут же чихнула ещё два раза, - вот как на нас, несчастных, действует воздух природы.
Старый «москвич», навьюченный, как верблюд, не спеша двигался в сторону Каширы.
- Будь здорова, - сочувственно ответил муж, Олег Викторович, и улыбнулся ей, - скоро привыкнешь, ничего, человек быстро привыкает.
64-летний крупный широкоплечий Олег Викторович, он был с 1924-го года рождения, но на пенсию не торопился и не предлагали, ценили его безотказный характер и доскональное знание сеялок-косилок, которые они производили, работал на своём заводе, всегда шёл навстречу жене, старался не спорить, и частенько отмалчивался. Он был одет в клетчатую синюю ковбойку и в потёртые чёрные вельветовые брюки.
Рядом с ним сидела она, Лидия Ивановна. На заднем сиденье - дочь Римма Олеговна, 1949-го года рождения, и на этот момент ей было 39 лет, в узких белых брючках, и внучка Жанна Игоревна в просторном ситцевом с широкими белыми и чёрными полосами платье. Внучке сейчас было восемнадцать лет. Римма Олеговна родила её в 1970 году. И вот теперь, в 1988-м году, в свои восемнадцать лет, Жанна уже была беременна.
Пятнадцать лет назад они так же ехали в этой машине в этом же составе, правда, с ветерком. За рулем этого же «москвича» так же сидел отец. А внучке Жанне в 1973-м году было три годика. Лидии Ивановне казалось, что она перескочила из настоящего в прошлое за минуту. Те же разговоры, то же настроение. Тогда Римма говорила:
- Вот доченька, понимаешь, читать тебя научу скоро. Пойдешь, как приличный ребёнок, в немецкую спецшколу. Будешь отличницей, как я. Выучишь как следует немецкий, выйдешь замуж за западного немца, богатого. Будет у нас большой дом, дорогая машина, и будем мы путешествовать по всему миру. Только мы с тобой не разлучимся, будем всегда вместе. Мама всё сделает, доченька, чтобы ты правильно вышла замуж, ты только делай всё так, как я скажу.
Римма умолкла, поправила пальцами сделанную накануне в парикмахерской прическу, и уставилась в окно.
Маленькая, щуплая, невзрачная, с водянистыми колючими глазками Римма окончила школу с золотой медалью, с первого класса до выпуска была круглой отличницей. Она никогда ни с кем не дружила, в классе её не любили, считали воображалкой, слишком правильной. Она все десять лет просидела на первой парте перед учителями. Складывалось такое впечатление, что Римма учится не для себя, а для учителей. Дальше школьной программы её интеллект не распространялся. Она была абсолютно уверена в том, что её отличная учёба обеспечит ей счастливую, гладкую, успешную жизнь. Этим заблуждением переполнены головы почти всех учащихся на «отлично». Отвлеченных тем, не содержащихся в программе, они опасаются, поскольку лишены свободы ума и воображения. Им кажется, что они рождены только для того, чтобы получить диплом и вместе с ним полное жизненное благополучие. Когда Римма сталкивалась с необычными людьми, она терялась, или говорила, как в подобных случаях говорят сходные с ней люди: «Нам этого не нужно!» или «Мы этого не проходили!». Когда Витька Сомов на факультете пытался навязать ей отпечатанный на машинке «Котлован» Андрея Платонова, Римма, не моргнув глазом, отрезала: «Запрещённую литературу не читаю! И вообще, кто этот Платонов, чтобы его читать! В учебнике его не было и нет!».
Отец тогда ехал достаточно быстро, в левом ряду, обгоняя почти всех. Машина тянула хорошо, была новая.
А трехлетняя Жанна, сжавшись от непонимания, прибитая властным голосом матери, сидела с маленькой куколкой, и пыталась переодеть её в другое платье. Вдруг девочка заметила на лужайке между сельскими домами огромную белую в чёрных пятнах, с крупными рогами корову.
- Мама, смотЛи, коЛова!
Глаза девочки вспыхнули радостью и удивлением.
- При чём тут корова! Куда ты смотришь! Меня надо слушать… И ну-ка, повтори слово «корова». В нём нет буквы «л», там твёрдая буква «р».
Жанна сосредоточилась и испуганно повторила:
- КоЛова!
- КоРова!
- КоЛова!
- Отстань от неё! - вмешалась Лидия Ивановна.
Переносясь из одного времени в другое, Лидия Ивановна оглянулась на восемнадцатилетнюю беременную внучку Жанну.
И к мужу:
- Что ты прилип к автобусу! Ты что, обогнать его не можешь!
Олег Викторович с добродушной улыбкой почесал затылок.
- Да ты что! Куда мне его обгонять, у меня к чертям собачьим сцепление полетело, диски проскальзывают, как по льду. Была б новая машина, тогда б! - мечтательно воскликнул он. - И зять - западный немец на «мерседесе»! Во! Тогда бы я по осевой обошел бы весь поток.
В это время тяжело нагруженный пассажирами автобус, выбросив из выхлопной трубы чёрно-лиловую густую, не полностью перегоревшую солярку, принял вправо к остановке, как бы давая возможность дряхлому «москвичу» обойти его.
Из пятнадцатилетнего далёка послышался раздражённый голос дочери Риммы. Сначала был просто резкий звук её голоса, потому что автобус перед ними так урчал, что разобрать ничего было невозможно.
- …мама, никогда не вмешивайся в мой разговор с ребёнком! - буквально огрызнулась она. - Хватит, я вас двадцать пять лет слушалась. И что в итоге? Познакомили с идиотом, поселили в коммуналку! И для чего я училась на «отлично»?! И для чего мне золотая медаль, красный диплом мединститута, чтобы сидеть с вами и слушать ваши перебранки?! «Учись, доченька, старайся, и всё у тебя будет», - передразнила она мать, - училась и что? Вы-то, что для меня сделали? Всю жизнь я чувствовала себя хуже всех. Всех девчонок в классе родители одевали как следует, возили отдыхать на юг, в Прибалтику, а я вечно в одежде из «Детского мира». Ты всё хвалилась приятельницам, что у тебя дочка такая миниатюрная, ей вещи так выгодно покупать в детском магазине, дешевле в несколько раз. А ты, папа, твердишь мне одно и то же: «Не в деньгах счастье, дочка, учись!» Выучилась, и что? Детский врач в районной больнице. Таскаюсь по вызовам, выслушиваю мамаш и бабок, у которых необыкновенные дети. Не жизнь, а каторга. В подъездах вечно то лифт сломан, то застрял, звонишь в дверь, открывают и возмущаются, что устали ждать. А зарплата? Что это за деньги, которых хватает на пять дней? Мои одноклассницы, которые учились кое-как, устроились в этой жизни намного лучше меня. Вышли замуж удачно и живут в достатке в отдельных квартирах. Одной мне не везёт, потому что вы меня не тому учили. Замуж выдали за маменькиного сынка, которому никак не угодишь. И не хозяйка я, и готовить я не умею, и не ласковая я… Ужас какой-то. Хоть тут я вас не послушалась, развелась! Теперь буду жить своим умом.
- Как будто он у тебя есть, - съязвила Лидия Ивановна.
Олег Викторович молчал. Он всё это слышал уже много раз. Как-то странно ставится Римкой вопрос, как будто мы должны жить за неё её же жизнью. Я-то из Мурома приехал, после армии, всего добился сам. Выучился, жил в общаге, Лидочку мою там встретил. Поженились. Жили трудно, шесть лет в крохотной комнате в общежитии, Римка там и родилась. Когда получили комнату в коммуналке, радовались как дети. Отдельную квартиру получил на заводе сельхозмашин за рацпредложение к новому комбайну. А радовались как отдельной квартире! Дочке же всё не так, с детства. Эх, скорее бы доехать до участка, да махнуть грамм сто пятьдесят под килечку пряного посола. Да посмотреть движок, клапана, что-то стучат. А уж сцепление! Даже и не знаю, что с ним делать. Хорошо пару деньков подышать воздухом. А завтра, в субботу, посмотреть по телевизору футбол. Наши играют. Кого там выставит Тарханов? Поставит ли он сзади справа Минько? Да ну этих баб! Лучше не вмешиваться. Промолчишь, и, глядишь, сами за четвертинкой в магазин сходят. Эту-то я сегодня выпью. Потом, надо парничок поправить. Там столбик подгнил. И новую пленку натяну. Огурчики должны уже пойти. Интересно, Максим Степаныч приехал уже? Хороший мужик. Кстати говоря, он сечёт в сцеплении. Вот с ним и починим. Потом возьмем удочки и подальше от женского общества. Посидим на пруду. Кстати, какой-то чудак выпустил туда бычков, а они переели мальков плотвы.
- Оставь Жанну в покое, Римма, - голос жены прервал размышления Олега Викторовича, - сколько можно её пилить?! Что ты, как эта, дёргаешь ребёнка всю жизнь! Она уже сама скоро матерью будет. Вот, чего ты, типа, добилась своими постоянными упрёками. Ребёнок-то даже школу не кончил, убежал в медучилище после восьмого класса, чтобы скорее стать самостоятельным, - Лидия Ивановна выпалила это на одном дыхании.
Лицо её вспотело и покрылось красными пятнами. Она всегда в выяснениях отношений Риммы и Жанны принимала сторону внучки.
Олег Викторович старался ничего не слышать, и чтобы усилить это неслышание стал про себя что-то напевать.
- Да, ну тебя мама, ты всю жизнь ей потакаешь! - раздражённо сказала Римма. - Это вы с отцом, понимаешь, во всём виноваты, мне всю мою жизнь, прямо не знаю даже как и сказать, сейчас заплачу, испортили и Жанку избаловали. Вот, теперь вы и будете её ребёнка воспитывать! Я не хочу становиться бабушкой. Мне свою жизнь устраивать нужно, понимаете или нет! Я, только подумать, ведь ещё ничего хорошего в ней не видела. А вы…
И слеза скатилась по её щеке.
- И кто в этом виноват! - воскликнула Лидия Ивановна. - Сколько можно обвинять всех в своих неудачах. Когда же ты поймёшь, наконец, что во всех твоих провалах никто, кроме тебя не виноват. Ты вбила себе в голову, что у тебя всё должно быть самое лучшее всё, типа, и сразу…
- Да, - перебила Римма мать, - а как иначе! Я с первого класса, вы что не помните, училась лучше всех?! Да меня же всегда в пример ставили! Я сама поступила в медицинский без всяких репетиторов и знакомств. - Римма на минуту умолкла, как бы набираясь новым зарядом энергии, посмотрела в окно на открывшуюся перспективу с небольшой речкой и лесом у горизонта, потом продолжила. - Мне никто никогда не помогал учиться, а я получала все годы повышенную стипендию, и что!? Это, понимаешь, ты меня познакомила с сыном своей приятельницы, твердила, что он из очень порядочной семьи, я и вышла за него замуж, да ещё родила сразу. Вы с его родителями даже квартиру нам не купили, впихнули в коммуналку!
Обвинительный процесс всех над всеми и каждым достигал своей кульминации.
Вступила мать, Лидия Ивановна:
- Это и есть жизнь - муж, ребёнок, семья, а как ты думала! Совести у тебя нет! Всю жизнь ты нас с отцом попрекаешь, во всём мы перед тобой виноваты! Я тебя с Игорем познакомила потому, что ты никуда не ходила и ни с кем не встречалась, а он такой же домосед. Застенчивый был. Вот мы с его матерью и решили вас, типа, познакомить. А пожениться вы сами решили, никто вас не принуждал. Мы обрадовались. Свадьбу вам весёлую организовали, в свадебное путешествие на Рижское взморье отправили, квартиру сняли. Чего ещё ты ждала? А то, что вы не смогли жить вместе, это уже ваша беда. Ты ведь даже не пыталась готовить, он у тебя вечно голодный ходил, а ты всё время была чем-то недовольна. Какой мужчина это выдержит?
- Я не для того училась, чтобы у плиты стоять и пелёнки стирать! Он знал, на ком женился, - раздражённо перебила Римма мать.
- Пожалуйста, замолчите! - подала голос, Жанна. - Сколько можно говорить об одном и том же. Хватит о прошлом, нужно жить в настоящем.
Разумеется, в немецкую школу Жанну не определили, немца с «мерседесом» не нашли. А пошла она, как и все советские дети, в обычную общеобразовательную школу рядом с домом, правда, в отличие от матери-отличницы, училась кое-как, после восьмого класса, когда школа опротивела, поступила в медучилище на акушерское отделение. И тут её заинтересовали мальчики, сладкая любовь, которую они уже открыто, не стесняясь, называли сексом. Очень уж ей понравилось этим заниматься. Результат - на заднем сиденье! На седьмом месяце! Какое занятное дело производить на свет людей. Но приближения родов она втайне опасалась, хотя внешне старалась этого не показывать. Едет дышать кислородом с бабушкой на дачу. Мать и дед уедут вечером в воскресенье в Москву. А Жанна с бабушкой будут ждать свою клубнику.
Жанна отвела руки от ушей, повертела головой, как бы просыпаясь.
- Ох, жизнь! - вздохнула Лидия Ивановна, и высморкалась в носовой платок.
- Что жизнь?! - усмехнулась Римма.
На что Жанна тут же выпалила:
- А что такое жизнь? Секс, деторождение и клубника!
- Отпад! - вымолвил Олег Викторович и продолжил что-то напевать.
- Вот, вот результат твоего, Римма Олеговна, воспитания! - назидательно сказала Лидия Ивановна.
- Да ладно, мама, - сказала Римма.
- А чего тут такого? - сказала Жанна. - Все люди занимаются сексом, только стесняются говорить об этом.
- Что-о-о! - вспыхнула Римма.
- Да ничего! - ответила Жанна.
- Что «ничего»! - передразнила дочку Римма.
- Ничего и всё! И так всё понятно…
- Что понятно-то? - не успокаивалась Римма.
- То что ты, занималась сексом, когда зачинала меня! – с усмешкой объяснила Жанна.
- «Сексом», - передаразнила Римма. - Я тебе такой секс покажу, что шёлковой у меня будешь. Ишь ты, мать учить начала. Ты вот роди, тогда посмотрим, какой матерью сама будешь. А то учат тут цеплята кур… Я тебе покажу, как учить!
- Римма, ну ты тоже хороша! - сказала, повернув голову назад, Лидия Ивановна. - Что ты к ребенку прицепилась?! Чего Жанка такого сказала-то? Секс… Ну что такого тут?
- Мамочка, помягче нужно быть, - сказала Жанна.
- Ты ещё меня учить будешь! - повысила голос Римма. - Помолчи лучше. Ты уже натворила глупостей. Восемнадцать лет, а уже забеременела от женатого мужчины, который не собирается на тебе жениться! - особенно взъярилась Римма. - Вместо того чтобы матери помогать, ты всё наоборот делаешь, тебя, наверное, твой папаша настраивает против меня!
- Мама! - воскликнула Жанна.
- Что мама?
- Да ничего!
- Как ты с матерью разговариваешь?!
- Ладно. Сколько можно тебе повторять, что мой папа, Игорь Константинович, никогда о тебе ничего не говорит! Он меня понял и обещает помогать, денег дал, чтобы я купила для ребёнка всё необходимое.
- Хватит попрекать Жанну, смирись, успокойся, Римма! Раз уж так получилось, значит, судьба такая. Ребёнок всегда радость! - вмешалась Лидия Ивановна.
- Всю дорогу ты вмешиваешься, мама, в мою жизнь, в воспитание Жанны, - сказала Римма Олеговна, - вместо того, чтобы помочь устроить мне личную жизнь. Это вы с отцом настояли, чтобы я каждую неделю Жанну отдавала на субботу к отцу, который ей во всём потакает. Вот вам результат, любуйтесь. Жанна, без пяти минут фельдшер-акушер, забеременела, у неё даже ума не хватило предохраняться!
- Как ты не понимаешь, мама, что я люблю этого человека и хочу от него ребёнка! Он тоже ждёт нашего сына и собирается признать его и помогать мне всячески, - перебила Римму Олеговну Жанна Игоревна, - я уже объясняла вам, что он не может развестись с женой сейчас.
- Да он и не собирается этого делать никогда! Запомни это, наивная дурёха! - раздражённо парировала Римма. - А что касается твоего отца, запомни, чтобы он тебе там не говорил про свою любовь к тебе, он нас бросил и предал, женился на этой дряни, которая родила ему двух сыновей подряд, чтобы к себе прочнее привязать. Все денежки, которые он зарабатывает, тратит на своих сыновей, а тебе только крохи достаются.
Олег Викторович что-то сосредоточенно и тихо мурлыкал себе под нос.
От быстро промчавшегося встречного самосвала в приоткрытые окна ворвалась волна воздуха.
- Я не хочу это слышать! - взвизгнула Жанна и демонстративно закрыла уши ладонями.
- Римма, сколько можно обвинять всех в том, что твоя жизнь не удалась, - прервала дочку Лидия Ивановна, - всё дело в тебе. Ты постоянно всех обвиняешь в своих неудачах, а сама ничего не предприняла, ничего, чтобы изменить свою жизнь. Ты нас с отцом после развода пилила, что не можешь выйти замуж потому, что у тебя нос длинный, и это - наша вина. Мы дали тебе деньги на операцию, исправили тебе нос и что? Ты уволилась из больницы, пошла продавать пищевые добавки в какой-то киоск при клинике. Хотела заработать большие деньги, но у тебя ничего не вышло. Ты потеряла квалификацию врача, нашла себе какого-то проходимца, который прожил с тобой меньше года и исчез бесследно, не принеся в дом ни копейки.
- Он любил меня, мама! - вскричала Римма обижено. - Если бы ты, папа, не напугал его, что сбросишь с лестницы, он бы остался со мной, и нашёл бы себе работу. Он один понимал меня и жалел.
Жанна, открыла уши и опустила руки на колени.
- Жалел, как же, - сказала Лидия Ивановна, - он использовал тебя. Ты все алименты, которые Игорь платил тебе на ребёнка, тратила на него. Совести у тебя нет! Игорь, в то время, звонил мне несколько раз и предупреждал, что в суд обратится на тебя за то, что ты тратишь деньги не на ребёнка, а на какого-то любовника. Нам с отцом пришлось вмешаться и выгнать этого негодяя. А я была вынуждена, согласится с Игорем и его родителями, что кроме как учиться на пятёрки, ты ничего больше не умеешь.
- Ты всегда была на стороне Игоря, - взвилась Римма, - а ещё мать называешься! Ты даже встала на его сторону, когда он перестал давать мне деньги сразу, как только Жанне исполнилось восемнадцать лет. Он даже на День рождения к ней не приходил ни разу с подарками.
- Он не приходил к нам, чтобы с тобой не встречаться, мама, - нарочито спокойно произнесла Жанна. - Ты же обязательно устраиваешь скандал, каждый раз при виде папы. Он тебя избегает. А подарки и деньги на них он всегда бабушке давал, чтобы она мне их покупала.
- Что-о-о!? - Римма перешла на крик. - Вы все сговорились против меня, и все эти годы плели интриги за моей спиной?! - она даже задохнулась от ярости.
- Никакого заговора не было, - спокойно возразила Лидия Ивановна. - Просто Игорь хотел, чтобы те деньги, которые он дополнительно давал для дочери, тратились исключительно на неё.
- Да, бабушка, на меня, - сказала Жанна.
- Так, понятно, как все вы меня ненавидите! - истерично выпалила Римма.
- Да кто тебя ненавидит? Ты сама себя ненавидишь, - сказала Лидия Ивановна.

- Всё, всё мне понятно! - уже рыдала Римма.
- Мама, успокойся, - сказала Жанна и положила руку на плечо матери.
- Отстань! - Римма дернулась, отстраняясь.
В этот момент, перекрывая все женские голоса, Олег Викторович грянул:

На Муромской дорожке
Стояли три сосны,
Прощался со мной милый
До будущей весны…

Слушать "На Муромской дорожке" в исполнении Лидии Руслановой

“Наша улица” №171 (2) февраль 2014

Инна Иохвидович "Невезение"

iohvidovich-inna-portret

Инна Иохвидович родилась в Харькове. Окончила Литературный институт им. Горького. Прозаик, также пишет эссе и критические статьи. Публикуется в русскоязычной журнальной периодике России, Украины, Австрии, Великобритании, Германии, Дании, Израиля, Италии, Финляндии, Чехии, США . Публикации в литературных сборниках , альманахах и в интернете. Отдельные рассказы опубликованы в переводе на украинский и немецкий языки. Автор пятнадцати книг прозы и одной аудиокниги. Лауреат международной литературной премии «Серебряная пуля» издательства «Franc-TireurUSA», лауреат газеты «Литературные известия» 2010 года, лауреат журнала «Дети Ра» за 2010. В "Нашей улице" публикуется с №162 (5) май 2013.
Живёт в Штутгарте (Германия).

Инна Иохвидович

НЕВЕЗЕНИЕ

рассказ

- Еврейка? - устало спросил мужчина.
- Нет, нет, что вы, - заспешила она.
- Если нет, зачем пришли, - так же не глядя, уткнувшись взглядом в канцелярский стол, сказал он.
- Я прочитала ваше объявление о наборе в массовку на съёмку фильма, и пришла, - быстро проговорила-выпалила она.
- Мне нужны еврейские лица, это съёмка о гетто времён войны, вы тратите своё время и моё отбираете.
- Но я, у меня, понимаете, я похожа на бабушку покойную, вот она была, знаете ли, еврейкой была!

Таню взяли в массовку! Это было почти чудо, ведь множество знакомых, среди них и евреев, что вместе с нею пришли, отсеяли. Она ведь два года как безработная, пособие биржи труда мизерное, по деньгам подработка эта была почти как работа.

Свою бабушку Аню, Таня помнила смутно. Та умерла, когда девочке было то ли три, то ли четыре года. Фотографии «подсказывали» её образ. Мама говорила, что Таня похожа на бабушку. Сама Таня так не думала, но матери не возражала. О том, «кто» бабушка, она никогда не задумывалась. Бабушка да бабушка!

Только в 90-х годах прошлого, ХХ века, довелось Тане узнать, кем же была её бабушка Аня. Жизнь тогда показалось для мамы, отца, да и для самой, недавно закончившей педагогический институт, беспросветной. Отцу задерживали выплату пенсии, хорошо хоть он был сторожем на ночной стоянке автомобилей, регулярная плата, да ещё и чаевые. Маме и Тане зарплату не платили совсем. Благо на данных государством шести сотках земли выращивали они картошку, потому зимой, хоть и в холоде (в квартирах почти не топили), сыты были.
Отец ходил хмурый, мама тихонько всплакивала, Таня молчала.
Наконец мама не выдержала. Первой она поделилась своими планами с Таней.
- Танюша, моя мама, а твоя бабушка Аня была еврейкой, и звали её Ханна.
Поражённая Таня молчала, она и сказать-то ничего не могла, только недоумевала, отчего это мама, столько лет хранившая молчание, вдруг заговорила. А мать продолжила:
- Вот пойду-ка я куда нужно, да и начну оформлять документы на выезд для нас. Я уже побывала у раввина. Он мне объяснил, что хоть мой покойный отец - русский, но раз мать еврейка, то я считаюсь тоже еврейкой (у евреев национальность передаётся по матери), значит и ты Таня - тоже еврейка). А папу-украинца возьмём как моего мужа, твоего отца, как члена семьи.
- Мама, но это невозможно?
- Почему? А так возможно жить? Государство всех ограбило: сначала у всех отобрали все крупные купюры (а это были у многих «похоронные» или на «чёрный день» деньги), это ещё при СССР произошло; потом запретили хоть что-то снять со сберкнижек; позже и снимать с них нечего стало - инфляции съела; потом стали задерживать, либо вовсе не платить зарплату , стали жить в нищете? А нынче посмотри, мы зимой ходим в квартире в пальто, газ еле горит так, что и чайнику по полчаса закипать сложно, электричество постоянно отключают, Украина отделилась и что? В начале «самостийности» эти купоно-карбованцы, потом им счёт на миллионы пошёл, зашла в магазин как-то с восемью миллионами, а что купила на них, кот наплакал. Когда в девяносто шестом ввели гривни, надеялись, что лучше станет...
- Но мама, - Таня заплакала, - мы здесь родились, живём, ничего не поделаешь! Куда мы поедем, к другим людям, на чужбину, где нас никто не ждёт, и где там голову преклонить ... Нет уж, если где умирать так здесь, дома. Ничего не поделаешь мама, - повторила она.

Плакали они уж вместе, а отец так никогда и не узнал о том, откровенном, между матерью и дочерью, разговоре.

Складывалось в семье по-всякому, отец умер в начале третьего тысячилетия, сердечником был. Таня успела и замуж выйти, и дочку родить, и развестись...

А работала она не по специальности, дизайнером, (курсы закончила) в фирме у подруги. Но та разорилась, Таня пополнила ряды безработных… Да и на Украину словно 90-е прошлого века вернулись, вновь туго стало жить. Тут-то Тане это счастье, в массовке сниматься, и подвалило. Она и задумалась впервые над своей судьбой - бабушка, почти незнакомая ей, бабушка подмогла...

Дина, сгорбившись, сидела на стуле. Кроме этого стула и железной, без постели, койки в комнате не было ничего. Окно было закрыто, но с выбитыми стёклами. Сидела она, не шевелясь, и со стороны можно было подумать, что дремлет. Она находилась в состоянии полной бессловесной тоски, когда мысли не посещают, чувства отсутствуют, а недвижимое тело способно лишь к слабым ощущениям - температурным, тактильным, обонятельным...
Дина не отреагировала и тогда, когда в комнату ворвался эсесовец с автоматом, и криком: «Steh auf!». Он выбил стул, исхудавшее тело рухнуло, а впившийся в него носок сапога почти не причинил боли, то есть она её не ощутила. Как и весь последующий путь в какой-то, то ли ров, то ли овраг, когда её, бесчувственную, на руках нёс кто-то. Там, в этом урочище, лежала она и на лицо ей падали мелкие снежинки, а свет, снежный, белый, понемногу мерк, застила всё Тьма...

Таня настолько понравилась помощнику режиссёра, он говорил, что она просто находка для них, что выбивается из массовки, «фактурна» и ей даже дали крошечную роль девушки Дины. У той убили всех, даже грудного ребёнка, и она словно бы тихо сошла с ума. Роль была на полторы минуты. Но не для Тани, что прожила за Дину остаток короткой жизни.

Таня перестала «видеть» операторов, съёмочную группу, камеру, она «жила» в этом временном Харьковском гетто в десятом районе Тракторного завода, где в бараках не было ни воды, ни тепла, оконные стёкла были разбиты, дверей не было или они не закрывались, где мгновенно гибли больные, старики, дети...
По гетто ползли слухи, что вроде бы не возвращаются многие каждый день, не по тому, что увезли их на работы в Польшу, а потому что расстреляли в урочище Дробицкого яра. Этому и верили и не верили. Не верили многие, те, кто не хотел верить. Дине/Тане было всё равно, она перестала не только «видеть», но и «слышать», после того, как из рук вырвали её умершего ребёнка. Она будто бы вместе с ребёнком и «отошла». И уж когда, в беспамятстве и её понесли в яр, она не очнулась...

Другой стала Таня после съёмок - молчаливой, тихой... Только чаще ласкала свою дочку, да к материному плечу всё прислонялась. Мать, без слов чувствующая своё, пусть и взрослое, единственное дитя, ни о чём не расспрашивала, только думала, что даром Таня пошла на те, будь они неладны, съёмки, пусть даже за них и неплохо заплатили.

Прошёл год.

Заботы, хлопоты, болезни ребёнка, матери, собственные, особо было не до дум, не до воспоминаний. Тем более, что Таня открыла для себя фейсбук, и с головой погрузилась в виртуальное общение...

Ох, если бы не эта фотография в фейсбуке, жуткая, страшная фотография, хотя на первый взгляд в ней ничего особенного не было: девочка лицом к зрителю, у доски с каким-то рисунком. Обыкновенная девочка, только вот с тревожным, совсем недетским взглядом. На рисунок на доске Таня даже не глянула, она начала читать подписанное под фотографией, сначала об авторе фото, а после о девочке: «Терезка (так звали девочку) родилась и провела первые годы своей жизни в концлагере. Ей несказанно повезло - она осталась в живых. Это фотография 1948 года сделанная в польском детдоме, точнее в Центре для душевнобольных сирот. Во время урока девочку попросили нарисовать дом, в котором она жила. И она на доске изобразила нечто, обвитое колючей проволокой».
Потрясённая Таня, приглядевшись, увидала эти проволочные витки, во всё пространство доски. Она закричала-завыла, отталкивая от себя подбежавшую мать... и потеряла сознание...

Когда пришла в себя, то тихо сказала матери:
- Как же нам мама не повезло!
- В чём? - удивилась та
- В том, что живые!
- Но почему? - уже изумилась пожилая женщина.
- Потому что евреи...


Штутгарт

“Наша улица” №171 (2) февраль 2014

Юрий Кувалдин "Розы"

kuvaldin-Veter-SIMG0005

Юрий Кувалдин

РОЗЫ

рассказ


День выдался какой-то весь тёмный, пасмурный. Гальперина немного гуляла во дворе, сидела на скамейке, затем вернулась и протерла в комнате оба окна от пыли. Нина сегодня не приезжала, по телефону сказала, что привезёт «боржоми». Давление даёт себя знать каждый день. На ночь она читала Тургенева: «Поднявшийся ветер мешал и застилал все звуки...»
Она давно заметила, что желудок у неё работает плоховато, даже ночами часто не даёт покоя, приходится вставать. Вот и сегодня вставала. Потом довольно долго не могла уснуть, потому что у соседей всю ночь звучали голоса. Днём была Нина, привезла хлеба, капусты, моркови и поливитаминов. Сварила немного картошки и отрезала докторской колбасы примерно 100 грамм. Гальперина её съела с картошкой, вечером ела рисовую кашу. Читала Тургенева: «В тени высокой липы, на берегу Москвы-реки, недалеко от Кунцева, в один из самых жарких летних дней 1853 года лежали на траве два молодых человека…»
Она родилась ещё при Тургеневе. Ей было три года, когда Тургенева привезли из Парижа и похоронили на Волковом кладбище. И что такое годы? Что значат все эти столетия? Как краток путь человека и как длинен! Окна её комнаты на первом этаже выходили в переулок. Она садилась в кресло и смотрела на прохожих. Их было немного. Но всё же они были. По переулкам ходят ведь только москвичи. И вот она увидела в цилиндре бородатого улыбающегося Тургенева, а следом шла она сама за ручку с няней. Годы жизни её сжались в маленькую, едва различимую точку в окне на той стороне. Гальперина вгляделась. Там тоже, как и она, какая-то древняя старуха смотрела на улицу.

Сегодня Нина приехала с бульоном и лапой курицы. Нина была в мокром пальто. На улице шёл дождь, а она забыла взять зонт. Бульон был очень жирный, но Нина его процедила, так что жир значительно убавился. Вечером вычистила помойное ведро, раковину и плиту. Они были запущены. Очередь уборки Гальпериной. Она очень устала и к вечеру ей нездоровилось. Читала Тургенева: «Вдали, за рекой, до небосклона все сверкало, все горело; изредка пробегал там ветерок и дробил и усиливал сверкание; лучистый пар колебался над землей…»
Завтра Гальпериной исполняется 90 лет. Вечером, кто жив, зайдут поздравить и посидеть за столом. Нина с утра была занята подготовкой, то есть покупкой продуктов. Ей удалось купить всё, что необходимо для салата, затем она купила сардин, колбасы, сыру, ветчины, тёртой селедки, яблок, кагору и водки. Вечером хорошо посидели. К 6 часам стол был накрыт. Согласно договоренности, пришли Горшкова, Васильева и Елена Исааковна Шварцберг с букетом роз. Гальпериной не пришлось занимать гостей. Они сами оживлённо беседовали. Гальперина говорила очень мало и больше слушала. И всё-таки к 11 ч. 30 м. утомилась: сказываются годики. Нина и Горшкова быстро вымыли посуду. Когда все разошлись, Гальперина немного посидела, глядя в тёмное окно, затем погасила верхний свет, легла, включила ночник над головой и читала Тургенева: «...теплый ветерок шевелил и поднимал их листья, качал головки цветов…»
От погоды Гальперина зависела, но не настолько, чтобы при солнышке утреннем расплываться в улыбке, а при дожде и морозе впадать в затяжное уныние. Но чему она неизменно удивлялась при пробуждении, так это неугасаемости своей жизни. Уже в 50 лет она удивлялась, что продолжает просыпаться каждое утро в целости и невредимости. Ну, а ныне всё это постоянное пробуждение превратилось в бесконечную цепь сна и бодрствования, как будто кто-то другой тянул эту цепь жизни за неё. Гальперина не прилагала никаких усилий, чтобы жить. Всё совершалось само по себе.
Сегодня Гальперина встала поздно, в 11 часов дня. Два раза выходила гулять. Весь день чувствовала усталость от вчерашней вечеринки. Нина была на работе, а затем приехала к себе домой и ждала мастера по ремонту телевизора. Увы, он не пришел. Таким образом, телевизор у Нины бездействует уже значительное время. Вчера Гальперина заметила, что Елена Исааковна имела утомлённый вид.  По-видимому, она устаёт от работы, но Гальперина никогда не слыхала, чтобы она жаловалась на усиленную работу. Наоборот, она склонна к шутке и смеху. Сейчас 22 ч. 25 мин. Гальперина хотела было вынести помойку, но на дворе лужи, идёт дождь. Вчерашние недоеденные сардинки дала коту, он с удовольствием съел. Перед сном читала Тургенева: «Солнце уже высоко стояло на безоблачной лазури, когда экипажи подкатили к развалинам Царицынского замка, мрачным и грозным даже в полдень…»
Гололедица. Но даже в такую дурную погоду Гальпериной совсем тоскливо сидеть без движения. Она выходила погулять во двор, передвигалась очень осторожно - всё время боялась упасть, а руки и ноги от напряжения дрожали. Нина купила 2 пакета картошки и кое-каких медикаментов. У Гальпериной целый день болело под ложечкой и в левом боку. Ест мало: кашу геркулесовую, картошку и яйцо. Эта боль её беспокоит. Читала Тургенева: «Ночь уже наступила, светлая, мягкая ночь…»
Слегка подморозило и шел пушистый снежок. Гальперина выходила побродить на воздухе, сидела около остановки троллейбуса, наблюдала публику - она однообразна. Да, когда Гальперина вышла из своих ворот в переулок, то заметила худенькую девушку в чёрной шляпке и в черном пальто. Гальперина бы прошла себе мимо, но во взгляде девушки было что-то из далёкого прошлого. Гальперина постояла. Девушка с поднятым личиком следила улыбчивым с грустью взглядом за мерно падающими снежинками. И всего-то! После работы приехала Нина, привезла батон и пару плавленых сырков. Гальперина читала Тургенева: «Солнце уже довольно высоко стояло на чистом небе; но поля еще блестели росой, из недавно проснувшихся долин веяло душистой свежестью, и в лесу, еще сыром и не шумном, весело распевали ранние птички…»
Вчера и сегодня довольно значительно выпавший снег быстро тает. Гальперина выходит погулять пока в осеннем пальто. У Нины никаких новостей. Сегодня она купила для Гальпериной кочанчик цветной капусты за 60 коп. А вчера Нина ходила в прачечную и принесла бельё. Гальперина немного гуляла по двору. Никаких впечатлений. Утром вынесла остатки хлеба, который предварительно смочила, чтобы было удобнее крошить воробьям. Все дни скверное самочувствие. Да ещё соседи постоянным шумом донимают. Очень любят говорить, стучать, а иногда и пилить. Постоянно что-то пилят. Но Гальперина молчит. Не делает им замечаний. Вот им и кажется, что Гальперина всем довольна и их не слышит. А сделай Гальперина им замечание, тогда известно, что будет. Промолчит, и всё сходит на нет, забывается, как будто не было. Сильное недомогание наступило к вечеру. Гальперина поставила 2 горчичника на затылок. Вчера испортился замок от почтового ящика. Гальперина никак не могла вытащить ключ. Но вдруг заработал, то есть ключ вынулся из замка, а то не вылезал. За утренним чаем Гальперина ела манную кашу и яйцо (белок). В пятницу Нина привезла ей кусок осетрины в бульоне и стаканчик чёрной икры.  Гальперина вчера на всё это налегла - давно такое не ела. Но сегодня кушала с меньшим аппетитом. Очки плюс 2, которые Нина купила Гальпериной, не годятся: лучше плюс 3. Читала Тургенева: «Но вот тучка пронеслась, запорхал ветерок, изумрудом и золотом начала переливать трава... Прилипая друг к дружке, засквозили листья деревьев...»
Небольшой мороз. Гальперина гуляла в осеннем пальто около часу. Выходила в переулок и дошла до самого угла улицы Чернышевского. Гальперина всё думала, что её жизнь прошла - ей стукнуло 90 лет, что пирушка, возможно, была последней, ибо бессмысленно заглядывать в будущее: что будет, то и будет. А то можно совершенно развалить свою нервную систему. Вчера вечером Гальперина разбиралась в комоде, нашла старые карточки, долго рассматривала, кое-что вспоминала, на многих карточках людей не узнала, остановленные лица смотрят на неё, а кто - не известно. Гальперина решила, что сегодня займётся платяным шкафом. Читала Тургенева: «Только по ровному и плоскому дну оврага, некогда затянутому жирным илом, да по остаткам плотины можно было догадаться, что здесь был пруд. Тут же существовала усадьба. Она давным-давно исчезла. Две огромные сосны напоминали о ней; ветер вечно шумел и угрюмо гудел в их высокой, тощей зелени...»
Сегодня основательный мороз, примерно 12 градусов.  Всё-таки Гальперина гуляла в зимнем пальто около часу. Зябнут, между прочим, ноги - юбка тонкая, она не греет. Надо было надеть пару чулок. По-видимому, морозы будут нарастать. Послезавтра Николин день. Обычно бывают никольские морозы. Прогулки у Гальпериной будут краткими, так как у неё быстро зябнут конечности рук и ног. У Гальпериной совершенно износилось покрывало на диване. Нина сделала новое, - это подарок. Старое покрывало «проработало» 20 лет, а новое столь прочно, что просуществует вдвое.  На подушку покрывало Нина сошьёт на днях, есть материя такая же. Новое покрывало очень кстати. Вечером Гальперина читала Тургенева: «Весенний, светлый день клонился к вечеру; небольшие розовые тучки стояли высоко в ясном небе и, казалось, не плыли мимо, а уходили в самую глубь лазури…»
Все дни стоят морозы. Гальперина гуляла мало. Новостей никаких, кроме неважного самочувствия. Гипертония и гастрит. Читала Тургенева: «Солнце ярко освещало молодую траву на церковном дворе, пестрые платья и платки женщин…»
Сегодня уплачено за квартиру, телефон и газ. Нина сварила Гальпериной картошки и вермишели. На улице небольшой мороз. Но, в общем, зима на исходе. С крыш счищают снег. На улице Чернышевского мостовая и тротуары очищены от снега. Гальперина вспомнила, как Покровку так переименовали в январе 1940 года в память исполнившегося в 1939 году 50-летия со дня смерти публициста Н. Г. Чернышевского. Праздновали смерть. Гальперина усмехнулась. Некоторые люди, прибывшие на этот свет, по их мнению навсегда, рассуждают на тему предсмертных мук. У них этих мук не будет, поскольку они никогда не умрут, они говорят о других. Гальперина подумала, что её предсмертные муки не страшат. Умирать вряд ли много страшнее, чем заснуть. Гальперина бывала под наркозом, и знает, что говорит. Но если говорить о самом состоянии небытия, тогда дело другое. Было время, когда мысль о смерти почти не давала Гальпериной жить. И иные люди кончали с собой исключительно из страха перед смертью: ведь страх перед состоянием смерти - вернее было бы назвать его антисостоянием - способен полностью завладеть человеком, как навязчивая идея шизофреником. Весь ужас в том, размышляла Гальперина, что природа не одарила нас таким вечным "я", которое сохранилось бы и за гробовым входом. Гальперина вполне понимала людей, которые цепляются за надежду как-то продлить свою жизнь в новом качестве, став, например, березой или собакой… Нет нужды верить в Бога, чтобы поддаться соблазну. Но тому, кто не может в это поверить, остается одно: привыкнуть к мысли, что конец неизбежен, хотя для этого необходима большая сила воли. Задача совсем не в том, чтобы упорно отгонять мысль о смерти всякий раз, как она появится у человека, а уж появится она непременно. Гальперина другое сказать хочет: всякий раз отгонять мысль о неизбежном конце - значит, лишь умножать грозную власть этой мысли и тем самым умножить своё бессилие. Наверно, это и есть тот редкий случай, когда полезно разбередить рану, не давать ей зажить. И глядишь, боль от этого поутихнет. Парадоксально? Гальперина так не считала. Ей, однако, гулять, опираясь на палку, не везде можно: скользко даже на её дворе. День пасмурный. Настроение кислое. Читала из Тургенева:
«Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение. Оно скоро позабылось мною… но первый стих остался у меня в памяти:
Как хороши, как свежи были розы…
Теперь зима; мороз запушил стекла окон; в темной комнате горит одна свеча. Я сижу, забившись в угол; а в голове всё звенит да звенит:
Как хороши, как свежи были розы…»

Она отложила книгу. И хотя Тургенев не называет автора стихотворения, Гальперина прекрасно знала его, и не просто знала, но и помнила наизусть. Она прикрыла глаза, и прекрасные строки потекли перед её глазами.

Иван Мятлев

Розы

Как хороши, как свежи были розы
В моем саду! Как взор прельщали мой!
Как я молил весенние морозы
Не трогать их холодною рукой!

Как я берег, как я лелеял младость
Моих цветов заветных, дорогих;
Казалось мне, в них расцветала радость,
Казалось мне, любовь дышала в них.

Но в мире мне явилась дева рая,
Прелестная, как ангел красоты,
Венка из роз искала молодая,
И я сорвал заветные цветы.

И мне в венке цветы еще казались
На радостном челе красивее, свежей,
Как хорошо, как мило соплетались
С душистою волной каштановых кудрей!

И заодно они цвели с девицей!
Среди подруг, средь плясок и пиров,
В венке из роз она была царицей,
Вокруг ее вились и радость и любовь.

В ее очах - веселье, жизни пламень;
Ей счастье долгое сулил, казалось, рок.
И где ж она?.. В погосте белый камень,
На камне - роз моих завянувший венок.

1834

День дождливый, в комнате темно. Вчера Гальперина немного гуляла во дворе. Днём была Нина, привезла 2 батона, кордиамин и корвалол. Жаловалась, что у них в квартире холодновато. Гальперина перед сном читала Тургенева: «Всё кругом золотисто зеленело и лоснилось под тихим дыханием тёплого ветерка...»
День солнечный. Гальперина выходила гулять 2 раза. Нина сегодня не приезжала, поскольку у Гальпериной всё есть. Нина, было, купила ей десяток яиц, но Гальперина сказала, что у неё они есть. Столетие со дня рождения Ленина, всюду флаги. В Кремле во Дворце съездов съезд представителей компартий всех стран. Торжественные речи. Громадный доклад - 4 часа - тов. Брежнева. День солнечный. Гальперина немного гуляла. Нина сделала вермишель, кисель, а с собой привезла куриного бульона и кусок курицы. При таких ресурсах Гальперина пообедала хорошо. Конечно, всё должно быть в меру. Иногда Гальперина думает, что жизнь её проходила в такой же постепенной последовательности взросления, цветения и плодоношения, как и жизнь культурного растения, и чем идеальнее идёт такое постепенство жизни, тем богаче становится совокупная красота людей. А когда этого нет у человека, он смешивается с массой. Гальперина легла поздно, читала Тургенева: «Верхний, тонкий край растянутого облачка засверкает змейками; блеск их подобен блеску кованого серебра...»
К Пасхе Нина купила ей кулич, или кекс, затем десяток яиц, пять крашеных, и бутылку кагору. Некоторые дни была плохая погода, и Гальперина сидела дома. Она часто думает, что прошлое не вернешь и не исправишь, каждым человеком вертят обстоятельства, все несчастны. Читала Тургенева: «Широкая река огибала ее уходящим от меня полукругом; стальные отблески воды, изредка и смутно мерцая, обозначали ее теченье…»
Сегодня по старому 1 мая. Солнечный, но нежаркий день. Гальперина немного посидела на скамейке во дворе. День солнечный прохладный. До завтрака вытряхивала «персидские ковры», вынесла помойку. Вскоре приехала Нина, привезла 2 батона, 2 коробочки поливитаминов, валидол. Читала Тургенева: «Луны не было на небе, но и без нее каждый предмет четко виднелся в полусветлом, бестенном сумраке…»
Солнечный день, иногда набегают тучки. Дождя не было. Нина привезла цветов - полевых и фиалки. В комнате вечером сильный запах. Днём у Гальпериной была ощутимая головная боль, ставила горчичники, принимала таблетки от головной боли и от давления. Гальпериной снятся сны, где она всегда без возраста. Ну, ей может быть и 5 лет, и 90, и 17 и так далее. Её жизнь дается так произвольно, что Гальперина поражается устройству своего мозга, который соединяет сцены без всякой паузы и перехода. А получается одной картиной. Будто бы Гальперина сидит в кинотеатре и всё это видит на экране. Но не просто видит, а сама всё делает, говорит, поёт, летает и, главное, переживает всею душою. Для чая Нина уделила Гальпериной кусок сладкого пирога.
Гальперина долго и внимательно своими почти выцветшими глазами рассматривала чашку. То так её повернет к свету, то эдак. И при каждом повороте ёкало сердце оттого, что из этой чашки, на которой с тыльной стороны стояла дата изготовления - 1867 - пила мама.
Часто Гальперина за собой замечает, бывают такие минуты, заторможенность взгляда. Видит голубя на дворе. Она сидит на скамейке у кирпичной стены. Смотрит на голубя. Голубь как голубь. Головкой покачивает. Что-то время от времени, покосив глазом, высматривает на асфальте и выклевывает. Мелкие пёрышки лиловые и серебристые переливаются, красные лапки вышагивают. И Галеперина всё это наблюдает. Приказывает себе отвести взгляд от голубя, а глаза словно к нему примагнитились. И картина с голубем то расплывается, становится совсем размытой, так что голубь в какое-то чернильное пятно превращается, то постепенно проявляется резкость, да такая чёткая, что малюсенький носик его только она и видит, укрупненный, во всю ширину взгляда. Гальперина даже глаза прикрывает, встряхивает головой, чтобы отвязаться, а не получается. Голубь её взгляд прилипший к нему водит.
Пасмурный холодный день. Гальперина надеялась, что во второй половине сентября погода будет лучше. Гальперина считала, что если часто думать о допущенных в жизни ошибках и о последствиях, то можно лишиться душевного равновесия. Надо уметь управлять своими мыслями, в частности, не погружаться в воспоминания, если они печальные.
Мать утонула, купаясь в Москве-реке, на даче в Серебряном бору, недалеко от Хорошевского конного завода, в 1909 году. Спустя два года отец вновь женился. Гальперина давно уже жила отдельно с мужем, в этом же доме, где теперь у неё одна комната в коммуналке, в том самом доме, который весь принадлежал мужу. В 1902 году у них родилась дочь. Отец, полковник, погиб  у Мазурских болот в августе 1914 года, когда Гальпериной было уже 34 года. Муж был арестован в 1935 году и в 1937 году расстрелян.

Нина у Гальпериной училась с 8 по 10 класс, в 50-х годах, и прибилась к ней, как родня дочь. А родная дочь, которой скоро 70, живёт через два переулка и не признаёт мать.
На похоронах были Горшкова, Васильева и Елена Исааковна Шварцберг. Обо всём хлопотала Нина.

Красный сатин обивки гроба и белое покрывало превратили саму Гальперину в розу. Её лицо не просто помолодело, оно искрилось улыбкой, и даже губы едва заметно шевелились, читая:

Игорь Северянин

КЛАССИЧЕСКИЕ РОЗЫ

Как хороши, как свежи были розы
В моем саду! Как взор прельщали мой!
Как я молил весенние морозы
Не трогать их холодною рукой!


1843 Мятлев

В те времена, когда роились грезы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны!

Прошли лета, и всюду льются слезы...
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране...
Как хороши, как свежи были розы
Воспоминаний о минувшем дне!

Но дни идут - уже стихают грозы
Вернуться в дом Россия ищет троп...
Как хороши, как свежи будут розы
Моей страной мне брошенные в гроб!

1925

Осень, дождь и туман, в клочьях лиловых и чёрных неба горизонт...

"Наша улица” №171 (2) февраль 2014