November 3rd, 2012

ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ - ОТРИНУТО

Издательская деятельность – это для меня всего лишь вспомогательная часть моего писательского творчества. Я пишу с юных лет, я одержим литературой, я ориентируюсь на самые высокие имена - на Федора Достоевского, на Данте Алигьери, на Николая Гоголя, на Осипа Мандельштама, на Андрея Платонова… Я пишу только то, что сам для себя считаю важным, я ни с кем и никогда не советуюсь, ибо только так и может жить и работать настоящий писатель. Принцип «ни дня без строчки» возведен мной в идеал. Я каждый день работаю с утра до ночи, пишу, редактирую, читаю, решаю производственные вопросы. Но только такие вопросы, которые связаны с моим писательским делом. Всё остальное - отринуто. Я автор многих романов, повестей, рассказов, статей и эссе, и целого собрания сочинений в 10 томах, изданного к 60-летию моему в 2006 году. А теперь уже набралось произведений томов на 15. После 60 лет я пишу исключительно рассказы, поскольку считаю этот жанр самым трудным, и, отдавая себе отчет в том, что в нем работал такой гигант, как Антон Чехов. У меня всегда была в творчестве высокая планка.

 

Юрий КУВАЛДИН

ПОЛУВЕКОВОЙ ЮБИЛЕЙ СЕРГЕЯ ВОРОНЫ

vorona-sergey (600x450, 178Kb)

Писателю с Тамани Сергею Вороне - 50.
Сергей Ворона о себе: "Родился я в станице Тамань на Кубани. В 1986 году окончил гидромелиоративный факультет Кубанского сельхозинститута и по общему распределению поехал в Тульскую область. Там работал мелиоратором, механиком, там же появились в периодической печати первые мои рассказы. Вскоре волей судьбы был заброшен в Калужскую область, где много лет прор

аботал газетчиком в одной из «районок». Продолжал писать прозу, рассказы публиковались на территории бывшего СССР в газетах и коллективных сборниках (часто под псевдонимом Сергей Таманец). В 1993 году окончил заочно Литературный институт им. А. М. Горького. Профессий и мест работы сменил столько, что не осталось чистой строки в трудовой книжке. В настоящее время проживаю там, где родился и провел свое детство".


Сергей Ворона

ФИГНЯ

Мужики сидят у большого камня-дикаря в редких зарослях вишняка. Местечко уютное – угол скрещения кривых грунтовых улиц – просматривается в четырех пыльных направлениях, а мужиков со стороны без пристального взгляда не разглядеть. На камне лежит хлебушек, сочная же закуска, кислятина, рядом, лишь протяни руку к ветке куста. А к камню прислонено то, без чего – ну никак! – не клеится разговор.
– Не-е-е, – тянет свое Иван, полненький мужичок. – Меня не переделать. Каким был, таким и остался. Перестройки все эти, государственные перевороты, выборы-перевыборы, демократы, либералы… Черт разберет, кто из них кто есть… Пошли они все куда подальше. Был я простым мужиком, мужиком и остался.
С ним редко встречаются: он весь в делах, только ему ведомых заморочках. И к компании пристроился неким скользким образом: проходил мимо, глянул искоса в кусты, услышав знакомые голоса, да и подсел.
В горбачевские перестроечные времена он так же утверждал: да ну их всех, меня уже не сдвинуть с места, пусть молодежь перестраивается. Мол, был я мужиком советского покроя, им и остаюсь. Но подвернулся случай, и отказался он возить чиновничью сошку, перед которой оправдывался лет десять за перерасход бензина: «Что я, пью его я, что ли?!» А спроси у него литр для бензопилы, услышишь: «Откуда? Лимит…» – у самого же старенький «москвичок» в гараже. Словом, юркнул он на предприятие, где непонятно за какие заслуги получил новенький КАМАЗ. В ельцинские пьяно-разбойничьи девяностые, когда предприятие лопнуло, мощный грузовик приватизировал и выгодно продал. И с женой, что работала на прогоревшем предприятии экономистом, они понатыкали по улицам Малой Гавани торговые ларьки. Благополучно пережил рэкет. В новый век, с хлынувшей в Россию нулевой демократией, шагнул уже широким шагом…
– Так уж и остался? – подначивает его Юрка, безработный, бывший шофер с того же исчезнувшего предприятия. – Четыре магазина имеешь, овощной ларек на рынке, восемь колес: «Газель», «ауди». Жена вся в золоте. Продавщицы в магазинах молоденькие…
– А что? – Иван лыбится слащаво при упоминании о молоденьких продавщицах, но на своем стоит невозмутимо. – Каким был, таким и остался. Разве изменился? Вот водочку с вами все так же попиваю. Камень все тот же: сколько тут пито-перепито, говорено-переговорено… А все остальное – фигня на постном масле… Давай наливай, а то мне пора уж… Не скупись, лей полный. Как вы эту гадость пьете, «палёнка»…
– Мог бы и своей из магазина принести, – бурчит себе под нос Юрка, но в отдачу своих слов не верит, – да колбаски на закуску.
Иван раздувает пухлые розовые щеки, фыркает и, сдвинув косматые брови, вливает водку в свою пасть. Отломив добрый кусок хлеба и прожевывая на ходу, бросает со смешком на прощание:
– В следующий раз, ребятки, в следующий раз как-нибудь…
И продирается сквозь вишняк, подергивая в довольстве круглыми плечами, к своим сверкающим автомобилям, к своим магазинам, забитым колбасой и рыбой, шмотками и бытовой техникой, к роскошной в золоте некрасивой жене, одним своим высокомерным взглядом меняющей ревниво, как перчатки, молодых продавщиц в своих магазинах…
Действительно, Иван совсем не изменился. Таких, как он, в века не изменит ни голод, ни холод, ни всемирный потоп…
Хапуга. Халявщик. Жмот.
Иначе о нем никто не думает.