February 23rd, 2012

ДНЕВНИК МЫСЛИ

Как выясняется, у 99, 9 процентов людей нет мыслей. Они пишут только о том, что видят в физическом мире. А мир физический убог и неинтересен. Жизнь протекает только в метафизическом мире Библии, Достоевского, Платонова, Чехова, Ницше, Вагнера… Да, музыка сфер с одическими и маршевыми духовыми медными и деревянными тоже пишется знаками… Прежде, да и часто ныне, дневники ведут на абсолютно бытовые темы, что, собственно, для ведущих и является, и называется дневником: ходил на рынок, заплатил 17 коп. за свет, был в гостях и N, закуска была хорошая, но выпивки не хватило, позавчера простудился, сегодня сижу дома, смотрю в окно, и изредка поливаю цветы, спать лёг, как обычно, встал в семь утра, сварил кисель из брикета.  Образец такого дневника я дал еще лет 40 тому назад в провести «Записки корректора», хотя я возвышал героя и до уровня мыслителей кое-где. Бытово написаны дневники Петра Боборыкина, Алексея Суворина, и даже Корнея Чуковского. Теперь есть и более примитивные дневники - выставляют механически карточки. Да, тут ума вообще не требуется, как в кино не нужен оператор. В кино нужен Феллини, то есть мысль! Я предпочитаю дневник мысли, примерами коих могут служить дневники Фридриха Ницше, Федора Достоевского и Юрия Нагибина.

 

Юрий КУВАЛДИН

ГОРИТ В СЕРДЦАХ У НАС ЛЮБОВЬ К ЗЕМЛЕ РОДИМОЙ


Писатель Юрий Кувалдин. 1965

"
Виноградов любил петь, и пел хорошо, у него был отличный слух и приятный голос. Бывало, в деревне, в престольный праздник, да и так, без повода, сядут за стол, как следует, выпьют и запоют, затянут что-нибудь родное, а Виноградов - солирует. И вся жизнь ему представлялась застольем с песней. А без застолья глагол "петь" сиротел, нужна ему была пара - "пить", тогда и петь хотелось, и никакой там сиротливости не возникало.

Станция между тем была пустынна. Виноградов вышел из единственного вагона, прицепленного к тепловозу. В этом странном вагоне были мягкие кресла, кремовые шторки на окнах, витал запах кофе, и на каждом столике - розы в хрустальных вазах. Смущенный этим антуражем, Виноградов, дабы не пачкать сидений, спал в проходе на бушлате, сапоги не снимал, портянки на голенищах не развешивал. К сапогам не привыкать, всю жизнь проходил в сапогах, иначе нельзя - грязь.

Когда уезжал из учебной части, командир роты, кривоногий толстяк, тоже деревенский, свой, понимающий, пропустив стакан и, обняв Виноградова, который выпил уже два стакана, сказал, что направляет Виноградова для прохождения дальнейшей службы в лучшую строевую часть: на станцию Энгельгардтовскую! Виноградов несколько раз повторял это название, чтобы оно улеглось в его памяти, хотя память у него была крепкая. И в Брянске повторял, где делал пересадку с киевского поезда. В Брянске видел красивый дом с белыми колоннами и был на шумном рынке, где сообразил в палатке у какого-то молдаванина четыре стакана "красенького", похожего на уксус. Потом его угощали какие-то усатые запорожцы. Потом пил с узбеками, сидя на дынях и закусывая этими дынями. Потом с вологодскими откушивал мутный самогон и запивал огуречным рассолом. Потом долго искал рюкзак и скатку на том же рынке. Подарил какому-то цыганенку звезду с шапки, отколол и отдал; на шапке осталась на сером фоне тень от звезды. Затем в пьяном угаре плясал русского. Кто-то принес рюкзак, кто-то скатку. Ноги от изнурительного пьянства волочились. Последнее, что Виноградов смутно помнил, это как его вобрал в себя какой-то серебристый сгусток света овальной формы с очертанием небольшого купола наверху".

Юрий Кувалдин «Станция Энгельгардтовская»