January 23rd, 2009

ДРУГОЕ ВРЕМЯ ВИКТОРА ШИРОКОВА

Если осмелиться на высокие сравнения, а в робости писателя Юрия Кувалдина вряд ли кто заподозрит, то могу поставить роман "В другое время & в другом месте" Виктора Широкова на одну полку с "Улиссом" Джеймса Джойса и назвать Виктора Широкова Гомером нашего времени. Я напечатал этот роман в своей "Нашей улице" в 76 и 77-м номерах за 2006 год. Помимо экзотической графики, изысканной верстки, роман пронизывает энергетической поле страстной любви Виктора Широкова к художеству как таковому, к поэзии, к самому процессу писательства, к мастерскому созданию из ничего величественного здания удивительного произведения. Подобно тому, как Гомер впитал человеческую культуру античности, так и творчество Виктора Широкова несет на себе отпечаток нашей культуры. Не подозревая того, я проникаю в ткань эстетики Виктора Широкова и говорю, думаю, рефлексирую, фантазирую, мечтаю по Широкову. Я вслед за ним отпускаю тормоза и лечу, "нечуемый никем", как говорил Мандельштам, и восклицаю, без знаков препинания, мощным потоком водной стихии, ибо только великие писатели умеют лить жизнетворную воду: "почувствуй себя свободным твоя жизнь включает не только мимолетные радости и скорбные воспоминания сквозь сон всегда пробивается любимый голос он перебивает настойчиво трезвонящий телефон сквозь сон плывут ненаписанные картины существующие только в твоем воображении вымысел включает в себя отсутствие удовлетворения и присутствие неудовлетворения сон не приносит избавления опять перед тобой стена в ней окно в ней дверца как в сейфе тебе нужно пролезть проскользнуть просочиться сквозь стену иначе погибнешь ты пытаешься хотя знаешь что это невозможно и только мысль которая мысль пробуждает волю к жизни хотя нет слов но кошмарный сон не кончается и безмолвные картины идут безмолвной чередой сквозь сон во сне я был как он те же косые плечи та же нескладность та же картавость детство мое сгорбясь подле меня ушло и не коснуться его пускай хоть раз хоть слегка нет выхода нет выхода выхода нет боль боль боль боль боль боль боль сталактиты слов сталагмиты толика денег в моем кармане символы запятнанные алчностью". Влияния духовной мощи Виктора Широкова не избегут даже те, кто не прочитает этот роман. Он блестяще знает поэзию, и тут на днях на вечере Владимира Скребицкого уточнил для исполнителя Николая Ермоленко текст романса, а именно не "темно с другими", как спел певец, а "томлюсь с другими", как утверждал Виктор Широков:

Иннокентий Анненский

СРЕДИ МИРОВ

Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя...
Не потому, чтоб я Ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у Нее одной ищу ответа,
Не потому, что от Нее светло,
А потому, что с Ней не надо света.

3 апреля 1909, Ц<арское> С<ело>

Виктор Широков живет в мире поэзии. Его огромная человеческая фигура напоминает мне и великого баснописца Ивана Крылова и такого же великого поэта, философа и художника Максимилана Волошина. А иногда, когда я смотрю на Виктора Широкова, в душе моей начинает звучать "Богатырская симфония" Александра Бородина. Конечно, я прекрасно понимаю, что Виктор Широков писатель большого диапазона и огромной эрудиции, от его внимательного ока не ускользнули ни Библия, ни Данте, ни Достоевский, ни Кафка, ни Булгаков, ни Кувалдин.

Юрий КУВАЛДИН