April 6th, 2008

ЗВЕНЯЩИЙ КУСТ

 

Очень густой ивовый куст у автобусной остановки остановил писателя Юрия Кувалдина своим пронзительным звоном. Под цвет веток, еще стоящих без листьев, на всех этих ветках и веточках сидели пушистые коричневато-серые комочки и по-своему изящно пели. Причем, пели все сразу, и поэтому куст казался звенящим. Эти птички плотного телосложения. У самца горло и верхняя часть груди черные, на голове серая “шапочка”. От клюва через глаз к уху идет коричневая полоса. Брюшко и полосы на плечах беловатые. Самки и молодые буровато-серые с пестринами на спине. Голос: громкое “джив-джив”, при тревоге – громкое стрекотание. Пение: малозвучное повторение стрекочущих и чирикающих звуков “чирри-чирри”. Одним словом, пассер, то есть, наш московский воробей, по-научному домовой воробей – Passer domesticus. Я дружу с воробьями и кормлю их круглый год белым хлебом, как господ. То же делал Осип Мандельштам. У него есть такие буквы:

Осип Мандельштам

Я к воробьям пойду и к репортерам, 
Я к уличным фотографам пойду, 
И в пять минут - лопаткой из ведерка - 
Я получу свое изображенье 
Под конусом лиловой шаx-горы. 
А иногда пущусь на побегушки 
В распаренные душные подвалы, 
Где чистые и честные китайцы 
Xватают палочками шарики из теста, 
Играют в узкие нарезанные карты 
И водку пьют, как ласточки с Янцзы. 


А вот буквы из Томаса Элиота про лучшую птицу мира:

Томас Элиот

Скорей, скорей, послушай скорей, как поет воробей,
На заре, на закате поет полевой воробей,
Водяной воробей.

И завершает любовь к воробьям гениальный поэт Борис Чичибабин.

Борис Чичибабин

ОДА ВОРОБЬЮ

Пока меня не сбили с толку, 
презревши внешность, хвор и пьян, 
питаю нежность к воробьям 
за утреннюю свиристелку. 
Здоров, приятель! Чик-чирик! 
Мне так приятен птичий лик. 
Я сам, подобно воробью, 
в зиме немилой охолонув, 
зерно мечты клюю с балконов, 
с прогретых кровель волю пью 
и бьюсь на крылышках об воздух 
во славу братиков безгнездых. 
Стыжусь восторгов субъективных 
от лебедей, от голубей. 
Мне мил пройдоха воробей, 
пророков юркий собутыльник, 
посадкам враг, палаткам друг, - 
и прыгает на лапках двух. 
Где холод бел, где лагерь был, 
где застят крыльями засовы, 
орлы-стервятники да совы, 
разобранные на гербы, - 
а он и там себе с морозца 
попрыгивает да смеется. 
Шуми под окнами, зануда, 
зови прохожих на концерт!.. 
А между тем не так он сер, 
как это кажется кому-то, 
когда из лужицы хлебнув, 
к заре закидывает клюв. 
На нем увидит, кто не слеп, 
наряд изысканных расцветок. 
Он солнце склевывает с веток, 
с отшельниками делит хлеб 
и, оставаясь шельма шельмой, 
дарит нас радостью душевной. 
А мы бродяги, мы пираты, - 
и в нас воробышек шалит, 
но служба души тяжелит, 
и плохо то, что не пернаты. 
Тоска жива, о воробьи, 
кто скажет вам слова любви? 
Кто сложит оду воробьям, 
галдящим под любым окошком, 
безродным псам, бездомным кошкам, 
ромашкам пустырей и ям? 
Поэты вымерли, как туры, - 
и больше нет литературы.

Юрий КУВАЛДИН