kuvaldinur (kuvaldinur) wrote,
kuvaldinur
kuvaldinur

В "Земляничной поляне" нет стрелок

Тематически объединяя Новый год со старым, а прошлый век с нынешним, а прошлое тысячелетие с третьим тысячелетием, а водку с портвейном, а рассказ с анекдотом, а елку с сосной, а слово со словом... Но снега нет ни за окном, ни на столе. В "Земляничной поляне" нет стрелок. В языке нет правил. Границы языка устанавливаются государством. Язык же беззаконен и ломает границы, объединяясь в интернет. Писатель Ваграм Кеворков, с которым мы только что сделали большой круг от Шипиловской улицы до Орехового бульвара, там - налево по краю Москвы, наблюдая огни Москвы в черном небе, продернутым кое-где заревом, и, поражаясь с высоты Борисовских холмов светящимся гирляндам очень длинного Братеевского моста, сказал: "Сейчас миром правит интернет, а правители только в телевизоре мизансцены за столом разыгрывают". Ваграм Кеворков остановился над обрывом и, глядя на море огней внизу, громко прочитал:

Максимилиан Волошин

На дне преисподней

Памяти А.Блока и Н.Гумилёва

С каждым днём всё диче и всё глуше
Мертвенная цепенеет ночь.
Смрадный ветр, как свечи, жизни тушит:
Ни позвать, ни крикнуть, ни помочь.
Тёмен жребий русского поэта:
Неисповедимый рок ведёт
Пушкина под дуло пистолета,
Достоевского на эшафот.
Может быть, такой же жребий выну,
Горькая детоубийца - Русь!
И на дне твоих подвалов сгину,
Иль в кровавой луже поскользнусь,
Но твоей Голгофы не покину,
От твоих могил не отрекусь.
Доконает голод или злоба,
Но судьбы не изберу иной:
Умирать, так умирать с тобой,
И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!

12 января 1922, Коктебель

Тогда я был молодой и из магнитофона "Чайка", с большими кассетами, звучал блатной голос:

Булат Окуджава

*** 
Е.Рейну

Из окон корочкой несет поджаристой.
За занавесками - мельканье рук.
Здесь остановки нет, а мне - пожалуйста:
шофер в автобусе - мой лучший друг.

А кони в сумерках колышут гривами.
Автобус новенький, спеши, спеши!
Ах, Надя, Наденька, мне б за двугривенный
в любую сторону твоей души.

Я знаю, вечером ты в платье шелковом
пойдешь по улице гулять с другим...
Ах, Надя, брось коней кнутом нащелкивать,
попридержи-ка их, поговорим!

Она в спецовочке, в такой промасленной,
берет немыслимый такой на ней...
Ах Надя, Наденька, мы были б счастливы...
Куда же гонишь ты своих коней!

Но кони в сумерках колышут гривами.
Автобус новенький спешит-спешит.
Ах, Надя, Наденька, мне б за двугривенный
в любую сторону твоей души!

1958

Я подрос, и даже вырос и тоже начинал с рифм и ритмов. В оттепель начинался большой блат. Потом блат стал называться городским романсом. Однако блат не умирает, блат процветает, блат продвигает, блат побеждает. Я с Евгением Рейном как-то столкнулся на Бронной, против Литинститута, разговорились, мелькнуло слово "блат". Рейн спросил меня: "А знаете, что такое блат?" Я без запинки отвечаю: "На идиш, из которого произошла почти вся одесская блатная феня, слово "блат" означает "ладонь". То есть блат - это песни для друзей, для своих. По блату устраиваются и поют родственные души. Чужих, когда страна полна стукачей, нам не надо.

Юрий Кувалдин

ПОЭМА КРИВОКОЛЕННОМУ ПЕРЕУЛКУ

Крива Москва. От века окривела. 
Кривилась без заботы, как хотела, 
Лепилась по холмам и по низинам... 
Из окон типографии окину 
Кривые переулки...

Люблю у темных окон постоять, 
Пока готовят полосы в печать. 
Вахтер в шинели черной подойдет, 
Короткий разговор произойдет, 
Попросит "Беломору" - угощу, 
И спросит, мол, о чем стою-молчу. 
Отвечу, что на улице тепло, 
А в январе морозу бы хотелось, 
Что вечером от снежных крыш светло, 
Что старая Москва похорошела, 
Что просто так задумался, что вот 
Церковных окон виден переплет, 
Где стекла запотели от дыханий, 
Как странно наблюдать на расстояньи, 
Как странно: если служба там идет. 
- Чего же странно, ежели идет, - 
Вахтер ответит. - Пусть себе идет!

Пойду по криво плящущим домам,
По улицам - изогнутым лучам,
Я сам себе маршрут криволинейный -
В Москве иного не было и нет,
Не сыщешь, как на севере, Литейный
Простреливает города макет.
Здесь улица из улицы вкривую 
Выкручивает поселений сбрую, 
А в самой середине закавыки, 
Никак не обойдется без музыки 
Доски мемориальной на фасаде, 
Прочтения одной поэмы ради. 
Я криво улыбнусь в Кривоколенном. 
Я криво позавидую поэтам, 
Один из них сочтен первостепенным, 
Другой из жизни вышел на рассвете. 
Как барина, все ждут прихода оды, 
Прихода первоклассного поэта - 
Решит, как постовой за пешехода, 
Рассудит, как собранье педсовета.

Скривились желтяки-особняки,
Без подорожной мерят расстоянья.
Я узнаю туманные зрачки
И голосов последние сказанья.
Не в назиданье строилась Москва,
Но в корчах, как на сносях, распласталась
И стала потому-то голова,
Что криво и беззубо улыбалась,
Кормилицей налево и направо
Для каждого вошедшего была, 
Для всей России стала переправой.

Кривись, Кривоколенный проводник. 
Я сам себе маршрут криволинейный - 
В Москве иного не было и нет...

1967

Не смотрите в телевизор, где за столиком друг другу докладывают артисты из погорелого театра, а читайте упоительно поэму лучшего поэтического писателя Новых и старых годов:

Венедикт Ерофеев

Уведомление автора

Первое издание "Москва-Петушки", благо было в одном экземпляре, быстро разошлось. Я получил с тех пор много нареканий за главу "Серп и молот - Карачарово", и совершенно напрасно. Во вступлении к первому изданию я предупреждал всех девушек, что главу "Серп и молот - Карачарово" следует пропустить, не читая, поскольку за фразой "и немедленно выпил" следует полторы страницы чистейшего мата, что во всей этой главе нет ни единого цензурного слова, за исключением фразы "и немедленно выпил". Добросовестным уведомлением этим я добился того, что все читатели, особенно девушки, сразу хватались за главу "Серп и молот - Карачарово", даже не читая предыдущих глав, даже не прочитав фразы "и немедленно выпил". По этой причине я счел необходимым во втором издании выкинуть из главы "Серп и молот - Карачарово" всю бывшую там матерщину. Так будет лучше, потому что, во-первых, меня станут читать подряд, а во-вторых, не будут оскорблены.

Серп и Молот - Карачарово

И немедленно выпил...

1969

 

Ну а после того как выпил, я сразу же стал читать то, что написал о творчестве Ваграма Кеворкова:

Юрий Кувалдин

НАЧАЛО БЕССМЕРТИЯ
О творчестве Ваграма Кеворкова

"...И опять вспомним и потренируемся правильному произношению названия рассказа "Романы бахт". Итак, собираемся с духом и громко, на весь зал, если мы в зале, или на всю улицу, если мы на улице, или на всю комнату, если мы в комнате, выдыхаем: "РоманЫ"! Ударяемся всем существом своим из последней мочи на последний слог: "нЫ". Еще раз повторяем: "РоманЫ"! И затем уже более размеренно, не спеша добавляем: "бахт". И чеканим потом оба слова вместе: "РоманЫ бахт"! То есть "Цыганское счастье". А Николай Жемчужный похоронен на Ваганьковском кладбище рядом с Олегом Далем. Развивая вместе с Ваграмом Кеворковым цыганскую тему, добавлю жара стихотворением Осипа Мандельштама:

Осип Мандельштам

* * * 
Сегодня ночью, не солгу,
По пояс в тающем снегу
Я шел с чужого полустанка.
Гляжу - изба: вошел в сенцы,
Чай с солью пили чернецы,
И с ними балует цыганка.

У изголовья, вновь и вновь,
Цыганка вскидывает бровь,
И разговор ее был жалок.
Она сидела до зари
И говорила: "Подари.
Хоть шаль, хоть что, хоть полушалок..."

Того, что было, не вернешь,
Дубовый стол, в солонке нож,
И вместо хлеба - ёж брюхатый;
Хотели петь - и не смогли,
Хотели встать - дугой пошли
Через окно на двор горбатый.

И вот проходит полчаса,
И гарнцы черного овса
Жуют, похрустывая, кони;
Скрипят ворота на заре,
И запрягают на дворе.
Теплеют медленно ладони.

Холщовый сумрак поредел.
С водою разведенный мел,
Хоть даром, скука разливает,
И сквозь прозрачное рядно
Молочный день глядит в окно
И золотушный грач мелькает.

1925

Разухабистость цыганщины здесь звучит, на мой взгляд знатока творчества Осипа Эмильевича Мандельштама, о котором я в 1975 году написал книгу "Улица Мандельштама", как предчувствие грядущего террора. Цыганщина и сталинщина обнимутся скоро в вульгарно-сентиментальных песнях и плясках. Большевизм и создан, кажется, в подражание цыганским завываниям. Сталин впал в цыганщину. Каковы они, цыгане? У каждого, кто с ними общался, есть на этот счёт своё мнение. Амплитуда здесь огромна: от восхищения до полного неприятия. "Способность цыган жить за счёт других - врождённая, или лучше сказать наследственная..." - писали одни. "Цыгане способны, понятливы, в характере их мягкость, гибкость, они от природы добры, уступчивы", - спорили с ними другие. Я тут как-то видел социологические данные, основанные, как ныне говорят, на опросах по репрезентативной выборке. Среднестатистический россиянин считает цыган: хитрыми (но при этом почему-то отказывает им в уме), красивыми (и при этом не желает вступать с ними в брак), миролюбивыми (и ленивыми). Компот, замешанный на цыганщине, пленял в свое время Лорку с его "Цыганским романсеро", с фламенко, точнее "канте фламенко", в которое составной частью входит и самое загадочное явление испанской музыки "канте хондо". Я слышу во всем этом, под управлением Мандельштама, древние музыкальные интонации - от финикийских и греческих до арабских и византийских. Начинается гитарный перебор, а вслед за ним - ритм, который мы с Кеворковым отстукиваем руками на столе..."

Писатель Ваграм Борисович Кеворков вступает в год своего 70-летнего юбилея.

И специально к печке пришел пешком из Тулы писатель Олег Хафизов, сдержанный и веселый, язвительный и строгий, такие они ведь в Туле писатели:

Олег Хафизов

КОКОН

"По левую руку от бака находилась столовая в стиле "баракко", а по правую - тот самый учебный корпус, который называют домом Герцена. Должен признаться, что дом Герцена (или его тетушки) был действительно приятен снаружи и уютен изнутри, а был бы еще приятнее, если бы не принадлежал институту.
В другом конусе, где находилась приемная комиссия, якобы жил Платонов, и в момент обучения Хафизова к стене как раз прибивали доску с соответствующими данными. Шёл довольно вялый урок английского языка, на котором несколько более или менее сведущих студентов выпендривались своими нехитрыми знаниями к радости других, ужавшихся до нуля, и одни хотели, чтобы их не перебивали, а другие, - чтобы не трогали, когда всех вызвали на улицу, на этот, как его, Тверской бульвар. Народу было не слишком много, но прилично, все больше такие бородатые, компетентные, с пристойно-неприступными столичными минами. Первый оратор, плюгавый вундеркинд, сразу по-недоброму рассмешил патриотическую часть толпы картавым обращением "догогие соотечественники". Затем выступил ректор института, еще какой-то вития и знаменитый поэт Евтушенко.
Евтушенко был одет в какой-то невообразимо блестящий, вроде как парчовый пиджак длиною почти до колен и говорил почти, как писал, даже еще хуже, насчет того, что Платонов не то предвосхитил, не то предугадал наши исторические ужасы, за что и погряз в кошмарной безвестности до тех пор, пока мы, слава Богу, не сдернули мешковину с этой исторической каменюки. И в этом его гениальность, до которой нам всем здесь еще срать-срать. Напоследок Евтушенко вдруг шарахнулся сквозь толпу по своим неведомым спешным делам, словно вспомнил о невыключенном утюге, не на шутку изумив Хафизова ростом.
Это первое и последнее литературно-историческое событие, в котором Хафизов принял личное участие (хотя и в качестве статиста), и имел возможность физического приближения к литературной знаменитости. В дальнейшем он не видел (или не узнал) среди институтского люда ни одного из тех писателей, которых показывали на фотографиях журналов и телеэкранах, хотя, конечно, все они вращались где-то поблизости. Просто в другой раз..." 

Это из Олега Хафизова, вы догадались, конечно, из его "Кокона", такой повести, которую я напечатал в "Нашей улице" еще, страшно сказать, в 2000 году.

Юрий КУВАЛДИН

 
Subscribe

  • ВЕСНА ЯСНА

    Беспечного детства дорога полога, улыбка скольженья мгновеньем красна, просила у жизни для счастья немного лежащая тенью в ограде сосна, но…

  • ИДЕАЛ

    Конечно, в стороне, не в тебе же, с печалью перебирая в подробностях особенности своего характера, время позволяет заняться подобной аналитикой,…

  • ЭКЗЕМПЛЯР

    Не будучи в силах вернуться в молодость, старик продолжает молодиться, участвует в молодёжных тусовках, где истинные молодые при нём находятся в…

Comments for this post were disabled by the author